Перевал Дятлова forever

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Перевал Дятлова forever » Папирусы и наскальные письмена » Федосеев Григорий Анисимович


Федосеев Григорий Анисимович

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

ВИКИ

Григорий Федосеев родился 7 (19) января 1899 года в станице Кардоникской (в настоящее время Зеленчукского района Карачаево-Черкесии). Мать — Анна Васильевна[1][К 1]; отец — Анисим Федосеев, офицер 1-го Хопёрского казачьего полка, погиб в начале Первой мировой войны; старший брат — Пётр (погиб в июле 1920 года)[2][3].

В 1926 году окончил Кубанский политехнический институт. В 1930-х годах переезжает в Новосибирск, где работает инженером, участвует в полевых геодезических работах в Забайкалье и Восточных Саянах.

В 1938 году он становится начальником отряда, а позднее — начальником экспедиции, руководит топографическими работами на реке Ангаре, на Средней и Нижней Тунгусках, исследует Яблоновый и Становой хребты, Охотское побережье, Джугджурский хребет. Кроме того, Федосеев принимал участие в создании карт районов Братской, Усть-Илимской, Богучанской и Зейской ГЭС, БАМа. В 1948 году окончил Новосибирский институт инженеров геодезии, аэрофотосъёмки и картографии.

Во время экспедиций Григорий Анисимович собрал и передал в дар Академии наук большую коллекцию растений, птиц, шкур и рогов представителей фауны Сибири и Дальнего Востока.

В 1940-е годы он начинает сотрудничать с журналом «Сибирские огни», в котором в 1949 году под рубрикой «Записки бывалых людей» были напечатаны записки «Мы идём по Восточному Саяну»[4][К 2], вдохновившие писателя на целый ряд получивших всесоюзную известность произведений. Так, в 1955, 1959 и 1961 годах были опубликованы «В теснинах Джугдыра», «В тисках Джугдыра» и «Смерть меня подождёт»[7].

Первый сборник рассказов Федосеева — «Таёжные встречи» — был опубликован в 1950 году.

В 1956 году Григорий Федосеев по состоянию здоровья переезжает в Краснодар, где пишет свои основные произведения.

В 1965 году Федосеев написал статью в защиту горной природы Саян, которая вышла в одном из июльских номеров газеты «Известия». В ней рассказывалось о браконьерском истреблении в Восточном Саяне многих видов животных и рыб ценных пород. Заместитель начальника Главного управления охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР в ответ признал факты незаконной охоты, ведущейся местными жителями, туристами и работниками геологических экспедиций. Был снят с работы директор Ирбейского коопзверпромхоза Красноярского края, а его заместителю объявлен строгий выговор. В итоге уже в том же году на территории бывшего Саянского заповедника был организован Тофаларский заказник местного значения, который в 1971 году получил статус республиканского[8][9][10].

Писатель скоропостижно скончался 29 июня 1968 года в Москве, не дожив полгода до 70-летия. По завещанию, одна из двух урн с его прахом была захоронена в Саянах, в отрогах высочайшего пика Восточного Саяна — Грандиозного, на перевале Идэн, получившем впоследствии имя Григория Федосеева; другая — в Краснодаре на Славянском кладбище. В Саянах друзьями и соратниками — Кириллом Лебедевым, Трофимом Пугачёвым и Михаилом Куцим — был поставлен обелиск из золотистого оксидированного металла, в восьмигранном основании которого была замурована одна из урн с прахом писателя. На одной из граней отлиты его слова[11]:

…Карта… Как просто на неё смотреть и как не просто, порою мучительно трудно создавать её!

В честь писателя назван перевал высотой 2880 метров категории 1А, расположенный на южном склоне Абишир-Ахубы над долиной реки Архыз (республика Карачаево-Черкессия)[12].

Кроме того, в честь писателя была названа вершина с координатами 55°36′09″ с. ш. 131°15′03″ в. д.HGЯO и абсолютной высотой 2007 метров. Перевал с координатами 55°41′06″ с. ш. 131°13′07″ в. д.HGЯO и абсолютной высотой 2010 метров носит имя одного из героев произведений Федосеева — Улукиткана. Эти географические отметки расположены в точке, где сходятся хребты Становой и Джугдыр. Рядом водораздел горных рек, впадающих в Лену и Уду. В Краснодаре открыт музей всемирно известного писателя, одна из улиц краевого центра, перевалы в горах Западного Кавказа и Памира носят его имя, а могила, согласно постановлению Правительства Российской Федерации, нанесена на карту российских достопримечательностей.

Награждён двумя орденами Трудового Красного Знамени, медалями и правительственными грамотами.
...
Библиография
Федосеев Г. А. Мы идём по Восточному Саяну (Как Сибирь наносится на карту) // Сибирские огни : журнал. — 1949—1950.
Федосеев Г. А. Таёжные встречи. — Новосибирск: Новосибирское областное государственное издательство, 1950. — 120 с.
Федосеев Г. А. Загадки леса. — Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1953. — 68 с.
Федосеев Г. А. В тисках Джугдыра. — Новосибирск: Книжное издательство, 1956. — 408 с.
Федосеев Г. А. Тропою испытаний. — М.: Детгиз, 1957. — 270 с.
Федосеев Г. А. Глухой неведомой тайгою. Записки путешественника. — Краснодар: Книжное издательство, 1960. — 331 с.
Федосеев Г. А. Смерть меня подождёт. — Новосибирск: Книжное издательство, 1962. — 524 с.
Федосеев Г. А. Пашка из Медвежьего лога. — М.: Детская литература, 1964. — 208 с.
Федосеев Г. А. Злой дух Ямбуя. — М.: Молодая гвардия, 1966. — 349 с.
Федосеев Г. А. Последний костёр // Роман-газета : журнал. — М. : Художественная литература, 1969. — № 24 (646). — 77 с.
Федосеев Г. А. Меченый. — Новосибирск: Книжное издательство, 1989. — 188 с. — ISBN 5-7620-0035-4.
Память

Мемориальная доска Федосееву
В Новосибирске на здании НИИ геологии, геофизики и минерального сырья по адресу Красный проспект, дом 35, где с 1937 по 1956 год работал писатель, установлена мемориальная доска[15].
В честь изыскателей трассы БАМ Григория Федосеева и Александра Побожия названы одноимённые разъезды на магистрали[16].

http://zeyamuseum.ru/?page_id=2864

Зов нехоженых дорог
Виртуальная выставка, посвящённая
Григорию Анисимовичу Федосееву.

Григорий Анисимович Федосеев
Григорий Анисимович Федосеев

«Как писатель я родился в Зее» — говорит Г.А. Федосеев в одном из писем своему близкому другу В.И. Бермичёву. И это действительно так, хотя родился и вырос он далеко от Амурской области, в станице Кардоникской Ставропольского края.

19 января 1899 г. в бедной крестьянской семье появился сын Гриша. Мать зарабатывала на хлеб шитьём, а отца он вовсе не помнил. Мальчик рос подвижный и любознательный. Очень много времени проводил в лесу, который притягивал его своими загадками.

Желая дать сыну образование, Анна Васильевна переехала в Баталпашинск, впоследствии – Черкесск, где находилась гимназия. Григорий учился прилежно, при любой возможности старался заработать деньги – то на сыроварне, то давая уроки, детям из богатых семей, зная, как трудно маме платить за его обучение. После окончания гимназии – служба в Красной Армии, учёба в Краснодарском Политехническом институте.

В 1926 году Федосеев заканчивает Кубанский политехнический институт и становится геодезистом. В 1930-х годах переезжает в Новосибирск, где работает инженером, участвует в полевых геодезических работах.

Г.А. Федосеев в экспедиции
Г.А. Федосеев в экспедиции

В 1938 году Григорий Федосеев становится начальником отряда, а позднее – начальником экспедиции. Руководит топографическими работами в различных уголках Советского Союза, побывав на Кавказе, в Саянах, и у кромки Северного Ледовитого океана.

Дом в котором проживал Г.А. Федосеев с 1948 по 1954 гг. в г. Зее.
Дом в котором проживал Г.А. Федосеев с 1948 по 1954 гг. в г. Зее.

В 1947 – 1953 годы экспедиция Федосеева работала на севере нашей области, верховьях реки Зеи. В эти годы писатель жил в городе Зее, в жилом доме, разделённый на две семьи по пер. Жуковского.

Здесь Григорием Анисимовичем, были написаны первые произведения: «Таёжные встречи», «Мы идём — по Восточному Саяну» — 1949 год.

«В тисках Джугдыра» — 1950 год, «Загадки леса» — 1953 год, «Тропою испытаний» — 1951 – 1961 год, «Смерть меня подождёт» — 1963 год, «Пашка из Медвежьего лога» — 1965 год.

Книги Г.А. Федосеева
Книги Г.А. Федосеева

Афиша к художественному фильму «Злой дух Ямбуя».
Афиша к художественному фильму «Злой дух Ямбуя».

Книга «Злой дух Ямбуя», вышедшая в 1966 году, была экранизирована в 1978 году. Книги «Последний костёр», «Живые борются» и «Меченный» вышли после смерти Григория Анисимовича. В доме, котором проживал писатель, был создан «Дом — музей» Г.А. Федосеева, где находились личные вещи и предметы быта, принадлежавшие талантливому писателю.

Блокнот с записями будущих произведений Г.А. Федосеева
Блокнот с записями будущих произведений Г.А. Федосеева

Все экспедиции страстный путешественник и любитель природы описывал в дневниках, который вел более тридцати лет. Рано утром у костра, когда еще спали товарищи, или, прислонившись спиной к кедру, на плоту, на тысячеметровых гольцах Григорий Анисимович делает свои записи. По совету друзей Федосеев отправляет дневники в редакцию журнала «Сибирские Огни», где позже печатаются первые 12 рассказов, составивших его первую книгу «Таёжные повести», тем самым принося геодезисту славу писателя.

Книга «Таёжные повести» вышла, когда ему исполнилось пятьдесят лет. А к шестидесятилетию он стал известным автором. Всего Федосеев написал 14 произведений, которые печатались не только в отечественных центральных, республиканских и областных издательствах, но и за рубежом.

Герои книг Г.А. Федосеева. Слева направо: М.М. Куций, К.Р. Лебедев, Г.А. Федосеев, В.Н. Мищенко, Р.М. Плоткин.
Герои книг Г.А. Федосеева. Слева направо: М.М. Куций, К.Р. Лебедев, Г.А. Федосеев, В.Н. Мищенко, Р.М. Плоткин.

Героями повествований Федосеева стали его товарищи – самые обыкновенные, простые люди: инженеры, рабочие, конюхи и даже воришки, способные на подвиги, на благородные поступки, на самопожертвование.

Почти все книги Григория Федосеева имеют документальную основу: точно обозначены место и время действия, герои названы своими именами.

В повестях Федосеева есть ещё один главный герой – живая природа, которую автор живописует с любовью, тонким пониманием и глубоким знанием. Но эти знания не были бы такими точными и широкими, не окажись рядом мудрого эвенка Улукиткана с которым Григорий Федосеев познакомился весной 1947 года. Тогда в село Бомнак прибыла геодезическая партия во главе с Григорием Анисимовичем. Им нужен был проводник, и председатель колхоза порекомендовал Семёна Григорьевича Трифонова по прозвищу «Улукиткан» как отличного следопыта и опытного проводника.

Улукиткан (Семён Григорьевич Трифонов)
Улукиткан (Семён Григорьевич Трифонов)

Федосеев предложил:
— Старина, пойдём со мной в экспедицию, побываем в Якутии, на Учуре, Мае…
— Я старик, много уже мне годов, но поехать по местам, где я родился, жил, кочевал, очень бы хотелось!

Позже Федосеев писал об Улукиткане: «Когда я вспоминаю Улукиткана, передо мной встаёт человек большой души, завидного мужества».

Шесть лет Улукиткан был проводником экспедиции Григория Федосеева работающей над созданием карты районов, прилегающих к Охотскому морю.

Подружившись с инженером, поверив ему, Улукиткан шёл в самые гиблые места, находил старые звериные тропы, показывал наиболее удобные и, наверное, единственные пути, которыми можно преодолеть хребты.

Образованный человек учился у неграмотного таёжника. На первый взгляд – парадокс. Но у этого старого таёжника за плечами была суровая школа жизни, сделавшая его мудрым, знающим и опытным.

http://zeyamuseum.ru/wp-content/uploads/2015/11/v07-pic09.jpg
Слева направо: Г.А. Федосеев, Улукиткан, Лиханов, В.Н. Мищенко.

http://zeyamuseum.ru/wp-content/uploads/2015/11/v07-pic10.jpg
Слева направо: Улукиткан и Г.А. Федосеев.

Федосеев внимательно вслушивался в рассуждения старого эвенка. Тайгу старик любил беспредельно. Образ этого проводника – один из самых лучших и незабываемых образов нашей советской литературы.

Краснодар. Январь. 1963 год, Григорию Анисимовичу приходит горькая весть – на 92 году уходит из жизни Улукиткан, человек, о котором писатель сказал: «Для меня прожитые вместе с ним годы были академией».

http://zeyamuseum.ru/wp-content/uploads/2015/11/v07-pic11.jpg
Могила Улукиткану в посёлке Бомнак.

На следующий год Григорий Федосеев поехал в поселок Бомнак, на берега далёкой Зеи, на могиле Улукиткана соорудил четырехгранный железобетонный тур, какие ставят геодезисты на горных пиках, вмонтировал чугунные плиты. На одной из них – литые слова: С тобой, Улукиткан, геодезисты и топографы штурмовали последние белые пятна на карте нашей Родины».

Григорий Анисимович часто приезжал в посёлок Бомнак и город Зею. На своей встрече с жителями писатель рассказывает о своём творческом пути.

Повесть «Последний костёр», Федосеев посвятил воспоминаниям о трудной молодости Улукиткана, о трагических потерях, которые тот пережил, и о счастье общения с новыми людьми. К сожалению, эта книга оказалась последним произведением Григория Анисимовича Федосеева.

Умер Григорий Анисимович в 1968 году в 4 часа утра 29 июня. Он умер неожиданно, в расцвете творческих сил, не дожив полгода до своего семидесятилетия.

В Новосибирске на доме 35 по Красному проспекту установлена мемориальная доска. В Октябрьском районе имя Федосеева носит одна из улиц. Есть имя Федосеева и на карте нашей страны, это бывший перевал Иден, который носит имя знаменитого геодезиста и писателя.

Дом Г.А. Федосеева в г. Новосибирск
Дом Г.А. Федосеева в г. Новосибирск

В стенах Краеведческого музея работает действующая экспозиция под названием: «Зов нехоженых дорог». Её экспонатами стали подлинные фотографии, сделанные в экспедициях Федосеева, предметы из домашнего и экспедиционного быта. Здесь же помещены письма, записи и книги с дарственными надписями нашему музею от дочери писателя. В одной из витрин находится медаль юбилейная к 100-летию Федосеева, мемориальная доска с дома в котором проживал писатель и многие другие вещи, принадлежащие этому талантливому человеку.

Письменный стол Г.А. Федосеева.
Письменный стол Г.А. Федосеева.

Бюст Г.А. Федосеева.
Бюст Г.А. Федосеева.

Картина «Тропою надежд» с изображением Г.А. Федосеева и Улукиткана. Художник В.М. Красников.
Картина «Тропою надежд» с изображением Г.А. Федосеева и Улукиткана.
Художник В.М. Красников.

Краеведческий музей приглашает всех желающих посетить действующую экспозицию,
посвящённую Г. А. Федосееву.

https://felicina.ru/nauka/120-let-so-dn … arty-sssr/

19 января исполняется 120 лет со дня рождения выдающегося советского писателя и инженера-геодезиста Григория Анисимовича Федосеева. В фондах Краснодарского государственного историко-археологического музея-заповедника им. Е. Д. Фелицына хранится целый комплекс предметов ему принадлежавших. Это книги Федосеева, фотографии, машинописные тексты, письма, а также личные вещи – одежда, очки, блокноты, ручки, охотничьи трофеи.

Григорий Анисимович родился 19 января 1899 года в Карачаево-Черкессии, в станице Кардоникской, в крестьянской семье, рано лишился отца. В годы Гражданской войны служил в Особом отделе IX Армии. После, в 1926 году, окончил Кубанский политехнический институт. В 1930-х годах он переезжает в Новосибирск, где работает инженером, участвует в полевых геодезических работах в Забайкалье и Восточных Саянах. В 1938 году Федосеев становится начальником отряда, позднее — начальником экспедиции, руководит топографическими работами на реке Ангаре, на Средней и Нижней Тунгусках, исследует Яблоновый и Становой хребты, Охотское побережье, Джугджурский хребет. Кроме того, Федосеев принимал участие в создании карт районов Братской, Усть-Илимской, Богучанской и Зейской ГЭС, БАМа.

Более тридцати лет трудился Федосеев над составлением карты СССР, участвовал в съемках Главного Кавказского хребта, руководил созданием первой топографической карты Хибинского апатитового месторождения на Кольском полуострове, провел большую работу по установлению государственной границы с Ираном. Исходил Сибирь и Восточные Саяны в качестве начальника экспедиции по картографированию Сибири и Дальнего Востока. Им и его экспедициями создавались карты Забайкалья, побережья Ледовитого океана, Приохотского края, Восточного Саяна и Тунгинских Альп, Верхней, Средней и Нижней Тунгусок. За этот труд он был награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени и медалями.

Геодезист Федосеев был первопроходцем, исходил множество тяжелейших троп, вступал в единоборство с природой, совершая повседневный подвиг. Долгие годы непрерывных походов, исследований обогатили будущего писателя наблюдениями, раскрыли перед ним богатый мир природы, красоту души человека, проявляющиеся наиболее ярко в самые трудные минуты испытаний. Все эти наблюдения запечатлелись в дневниковых записях, которые Григорий Анисимович вел «по горячим следам»: в палатке, у костра, на кромке ледниковой котловины под пронизывающим ветром.

Однажды, свои дневниковые записи Федосеев показал в редакции журнала «Сибирские огни». Так открылся его талант писателя. На тот момент ему было уже 50 лет. Для публикации отобрали двенадцать рассказов, которые вошли в сборник «Таежные встречи» (1950 г.)

Имя Федосеева стало широко известным, произведения его полюбились читателям. Были изданы книги «Мы идем по Восточному Саяну», «Тропою испытаний», «Смерть меня подождет», «Пашка из Медвежьего лога», «Злой дух Ямбуя», «Последний костер» и другие.

В своих произведениях писатель рассказывает о людях большой отваги – геологах и геодезистах. Его герои преодолевают испытания, в которых закаляется их характер, наиболее ярко проявляются моральные качества, возникает святое чувство товарищества. Федосеев описывает неповторимую красоту сурового севера, создав поэтические и величественные картины природы Приохотского края, тайги, малодоступных и малоизвестных горных высот. Сразу понятно глубокое знание ее человеком, много лет проведшем в тайге, виден глаз наблюдателя, исследователя, следопыта и художника. Много в его произведениях о малых народностях – эвенках, их быте, обычаях, верованиях, фольклоре. Произведения автора снискали себе широкую известность. В шестидесятых годах прошлого века они издавались большими тиражами в нашей стране и за рубежом. Они служили и служат воспитанию мужества, отваги, любви к Родине.

Федосеев известен не только как геодезист, картограф и писатель. Долгие годы Григорий Анисимович собирал гербарий растений Сибири и Дальнего Востока, коллекцию певчих птиц Сибири, рогов и шкур животных – обитателей этих краев. Весь этот бесценный материал он отдал в дар Сибирскому отделению Академии наук СССР.

В Краснодаре Федосеев стал депутатом краевого Совета депутатов трудящихся, председателем краевого отделения Союза писателей СССР, членом правления Союза писателей РСФСР. Его отличало активное общение с читателями – на конференциях, вечерах, встречах, не только в Краснодаре, но и в других городах.

В день своего шестидесятилетия Григорий Анисимович встречался в Новосибирске со своими друзьями. Они подарили ему альбом с фотографиями всех его спутников по геодезической службе и видами мест, где ему приходилось бывать.

Писатель скоропостижно скончался 29 июня 1968 года в Москве, не дожив полгода до 70-летия. По завещанию, одна из двух урн с его прахом была захоронена в Саянах, в отрогах высочайшего пика Восточного Саяна — Грандиозного, на перевале Идэн, получившем впоследствии имя Григория Федосеева; другая — в Краснодаре на Славянском кладбище. Памятник на месте захоронения Г.А. Федосеева в Краснодаре по постановлению правительства РФ нанесен на карту российских достопримечательностей.

0

2

Федосеев Г. А. Тропою испытаний. — М.: Детгиз, 1957. — 270 с.
https://felicina.ru/wp-content/uploads/2019/01/0bedba05-picture.jpg
https://felicina.ru/wp-content/uploads/2019/01/d28e3f98-picture.jpg
https://www.litres.ru/book/grigoriy-ani … at-onlayn/
https://librebook.me/tropoiu_ispytanii/vol2/1
http://lib.ru/PROZA/FEDOSEEW/tropa.txt

На горизонте появляется мутная завеса непогоды и краем своим заслоняет
темно-багровый закат. Ветер, злой и холодный, уныло запел свою песню,
похожую на вой голодного волка Теперь уже всем стало очевидно, что погода
изменила нам. Кажется, зима, собрав последние силы, решила еще раз
схватиться с наступающей весной.
Мы забились в палатку, сгрудились около печки, где чуть мерцает слабый
огонек, бросая бледный отсвет на хмурые, настороженные лица людей.
Отстегнув входное отверстие, я выглянул наружу. Черная, во все небо
туча надвинулась на нашу стоянку; с севера приближался буран. И вскоре все
вокруг засвистело, закружилось в бешеных вихрях. Потекли по застывшим
надувам струйки снежной пыли, зловеще зашипела поземка.
Палатка выгибается от напора ветра, струною звенят оттяжки. Затухла
печь. Дрова кончились, холод находит щели, просачивается внутрь. Мы кутаемся
в теплую одежду.
Уснуть невозможно, но и разговор не налаживается.
-- Что же вы, черти, молчите? Помирать, что ли, собрались? -- не
выдержал Пресников.
-- Все переговорено, Саша, -- слышится голос Евтушенко из дальнего угла
палатки.
-- Ну, петь, что ли, давайте!..
Однако никто не поддерживает Пресникова. В палатке снова молчание, а
снаружи еще нестерпимее рокот непогоды. Вдруг откуда-то сверху, издалека
доносятся гулкие удары чего-то тяжелого, скатывающегося по стенке провала.
Мы настораживаемся; звук, затихая, доносится уже со дна ущелья.
-- Пирамида свалилась. Видно, веревки не выдержали, -- угрюмо и
спокойно замечает Лебедев.
Опять молчание. Всех тревожило другое, более близкое: что будет, если
ветер сорвет нашу палатку и мы окажемся лицом к лицу с бураном на голых
камнях, далеко от леса?.. Надо быть готовым и к такой неприятности.
На палатку с наветренной стороны все тяжелее наваливается насыпаемый
ветром сугроб, угрожающе прогнулась стенка, и вскоре лопнула, не выдержав
тяжести, средняя оттяжка. В палатке стало еще темнее, все сбились в кучу
вокруг затухшей печки. В таком положении -- прижатых друг к другу -- людей и
сломил тревожный сон...

Нас разбудил человеческий крик с края седловины: кто-то искал нас или
взывал о помощи -- по крику разгадать было невозможно. Все приподнялись. Мы
с Лебедевым выбрались наружу.
Вокруг зима, лютая, холодная. Ветер свистит, наметая сугробы.
-- Oro-го-о!.. -- подает голос Лебедев.
Ответа нет. Я беру винтовку. Гул бурана перекрывает резкий грохот двух
выстрелов, и тотчас же из снежной мглы показывается собака, а за ней человек
с большой котомкой за плечами.
-- Так и знал -- Василий! С ума сошел человек, честное слово! --
растроганно кричит Лебедев, бросаясь навстречу Мищенко.
-- Проклятая погодка! -- цедит тот сквозь сжатые зубы. -- Всю седловину
обшарил, не могу найти палатку! Вишь, как ее замело!

-- Чего тебя понесло сюда в бурю? Долго ли самому пропасть в такую
чертову непогодь? Почему не подождал утра?
-- Дровишек принес: за ночь, поди, все сожгли, и чай согреть нечем. В
ущелье теплее, шел по ветру, думал -- скоро доберусь, а оно, вишь, как
студено наверху, -- говорит Василий Николаевич, еле шевеля закоченевшими
губами и вздрагивая всем телом.
Я помогаю ему стащить с плеч котомку с дровами, пытаюсь втолкнуть его в
палатку, но на нем так задубела одежда и он сам так закоченел, что не может
согнуться, а вход очень низкий.
-- А ну, хлопцы, вылезайте, да быстрее, -- отогреть гостя надо! --
кричит Лебедев.
Из палатки выскочили Пресников с Дубровским, и мы вчетвером
набрасываемся на Василия Николаевича, как коршуны на добычу, валим его в
снег, катаем, растираем лицо, поднимаем на ноги, толкаем под бока и снова
бросаем на снег. Минуты через две такой потасовки Мищенко уже начинает
отбиваться.
-- Ишь вредный мужичишка, еще как следует не ожил, а уже дерется! --
приговаривает Лебедев, усердно растирая другу нос.
Пресников вырывает Василия Николаевича из-под Лебедева, ставит на ноги
перед собою:
-- Скажи -- бублик!..
-- Пуплик...
-- Теперь входи, -- удовлетворенно говорит Пресников, хватает его за
шиворот и легко водворяет в палатку.
Товарищи помогают Василию Николаевичу раздеться. Кто-то уже скрутил ему
цигарку. Запылали дрова в печи, быстро наполняя палатку теплом. Теперь можно
всем раздеться и размять онемевшие за ночь конечности.
А непогода продолжает злиться.

А за полотняной стеной нашего жилья бушует пурга. Нависший сугроб уже
отнял у нас треть площадки и продолжает давить сверху, выгибая перекладину.
В полдень на седловину спустились олени. Они бродят вокруг палатки,
копытят снег, укладываются отдыхать на совершенно открытой площадке по
двое-трое вместе, подставляя ветру свои пышношерстные спины. Появление их
здесь несколько озадачивает нас: почему бы им не спуститься в тайгу? Гам
теплее и тише. Вероятно, сказывается привязанность к человеку.
Медленно тянутся часы нашего невольного заточения. Кто Дремлет, уронив
голову на плечо соседа, кто о чем-то размышляет, устремив взгляд в потолок.
Бойка, свернувшись клубочком и прикрыв хвостом нос, спит у ног Лебедева.
Василий Николаевич высовывает голову наружу.
-- Ни света, ни просвета, братцы. Считай, до утра зарядил губодуй, --
говорит он, прикрывая щель и поглубже забираясь в спальный мешок.
Именно в эту минуту налетел новый свирепый шквал, и полотняная стенка
лопнула пополам. Гора снега свалилась на нас
-- Одевайтесь и выходите! -- приказывает Лебедев.
В сумраке начинается возня, никто не может найти свои вещи, слышится
ругань. Ветер полощет разорванные борта палатки, бросая в лицо пригоршни
снега.
-- Говорю, выходи! -- слышится сквозь вой бурана голос Лебедева. --
Пресников, задерживаешь всех.
-- Шапку потерял, -- отвечает тот.
-- Завяжи голову мешком и выходи! -- приказывает Лебедев, опоясывая
себя веревкой и передавая конец товарищам.
Буран обрушивает на нас весь свой гнев. Стужа слепит глаза, обжигает
ноздри.
Впереди идет Лебедев, за ним, держась за веревку, шагают остальные.
Передвигаясь почти вслепую, с трудом добираемся до склона. Идти становится
легче, потому что под ногами спуск и буран здесь несколько тише. Идем наугад
среди мелких скал, по ложбинам с крутыми откосами. Очевидно, спускаемся
вниз, в ущелье, где непременно должен быть лес, и значит, будет костер. О
большем мы и не мечтаем.
-- Не отставать, держаться друг друга! -- подбадривает Лебедев.
Только через час крутизна спуска переломилась, россыпи и скалы остались
позади. Под ногами -- гладкий надувной снег, скользкий, как лед. Мы
скатываемся по нему на дно ущелья. Нас встречают лиственницы, маленькие,
сгорбленные, захлестанные ветром. И сюда вернулась зима, от весны не
осталось и следа. Можно было бы устроить привал, но Лебедев упрямо ведет нас
вперед.
Спускаемся по ущелью еще ниже и тут замечаем свежесрубленные пни, а
затем показываются и палатки. Молодчина Кирилл Родионович -- как уверенно
вывел нас к лагерю!
И вот уже мы у огромного веселого костра, вернувшего нам силы и
бодрость духа. Развязываются лямки, слышится смех...
-- Евтушенко, чья шапка на твоей голове? -- спрашивает грозно
Пресников.
-- Твоя, Саша. Честное слово, второпях попалась под руку. Но тебе же в
косынке лучше: губы подкрасить -- и Мария Ивановна.
И в самом деле, только сейчас замечаем, как забавен богатырь Пресников

в своем женском уборе. Дружный хохот гремит вокруг потешной, притворно
рассерженной "Марии Ивановны". Возбужденные собаки вскакивают со своих мест,
осматриваются по сторонам, нюхают воздух и в недоумении присоединяют свой
истошный лай к хохоту людей. Это безудержное веселье было, по-видимому,
разрядкой, необходимой после недавнего нервного напряжения.
Восьмого мая, после полудня, буран ослабел, хотя поземка все еще
перевеивала сугробы и из лохматых туч падал сухой иглистый снег.

0

3

Помню как сейчас последний вечер в лагере. Догорали костры. Шумел
ворчливый Систиг-Хем. Люди уже спали. Я вышел из палатки, чтобы перед сном
взглянуть на небо: не грозит ли оно непогодой? На утро был назначен поход.
Молчаливо надвигалась ночь. Теплыми огнями переливалось небо. Засыпал
огромный край, не преодолев истомы жаркого дня. Различная ночная живность
заполняла сумрак таинственным оживлением. А там, где только что погас
румянец зари, народилось темное облако. Оно росло, расползалось, затягивая
небо. По лесу вдруг пробежал сдержанный шепоток, пугливо пронеслась
неизвестная птица, бесшумно взмахивая в воздухе крыльями.
Вернувшись в палатку, я долго читал, не переставая прислушиваться к
неясным звукам надвигающейся непогоды. А ветер нет-нет да и прорвется,
хлестнет по вершинам притихших деревьев. Далеко сквозь тьму поблескивала
молния, бросая на палатку мигающий свет.
Но вот из тайги дохнуло сыростью, перестали кормиться кони, все на
минуту замерло. Одинокий комар пропел последний раз свою песню и упал на
разгоревшееся пламя свечи. Я хотел подняться, чтобы застегнуть палатку, как
вдруг темный свод неба над лагерем разорвался, и молния, разгребая мрак
ночи, осветила грозные контуры туч. Гроза чесанула по краю скалы, ухнул,
словно в испуге, лес, и холодные капли дождя забарабанили по брезенту.
Разразился ливень. Удары грома потрясали горы. Ветер загасил свечу.
До слуха донесся странный звук, будто кто-то стряхнул с себя влагу.

Затем я услышал, как в темноте раздвинулись борта палатки, и этот кто-то
медленно приблизился ко мне. Я ощутил на себе теплое дыхание, и какой-то
маленький комочек, холодный и липкий, упал мне на руку.
-- Бойка, -- шепнул я неуверенно.
По брезенту скользнула молния, на миг осветив собаку.
-- Василий, Бойка пришла! Слышишь, Василий? -- крикнул я, ища вокруг
себя спички.
Удары грома глушили мой голос. Я зажег свечу, разбудил Василия
Николаевича. Собака дрожала от холода и беспрерывно встряхивалась, обдавая
нас холодной водяной пылью.
-- Мать пришла... На кого же ты, бедняжка, похожа!.. -- протянул
нараспев Василий Николаевич.
Он повернул к себе Бойку и долго смотрел в ее умные глаза, потускневшие
от голода и, вероятно, от физических мучений. Не было в них и капельки
радости, словно собака забежала на минутку к чужим спастись от дождя. Она
была страшно худая и измученная. На ее впалых боках торчала клочьями старая
шерсть. И даже хвост, прежде лежавший упругим крючком на крестце, теперь
выпрямился и свалился набок обрубком, а спина, как бы отяжелев, осела.
Бойка вырывалась из рук Василия Николаевича и беспокойно косила глаза
на мою постель. Я вспомнил о холодном комочке и стал шарить руками у
изголовья.
-- Василий, да ведь она и щенка принесла! Посмотри, живой! -- сказал я,
показывая ему крошечного заморыша, мокрого и дрожащего от холода.
У того вдруг сомкнулись брови, глаза скользнули по соскам собаки. Он
повернул голову Бойки к себе и испытующе посмотрел ей в глаза.
-- А куда же ты остальных девала? Что сделала с ними? -- строго спросил
он.
-- Ладно, Василий, ничего она тебе не скажет. Вероятно, пропали от
истощения. Скорее корми ее, да надо спасать щенка.
Из палаток прибежали люди. Все были удивлены. Они ласкали Бойку и с
любопытством рассматривали щенка, подававшего слабые признаки жизни. Он
изредка издавал глухой, еле уловимый хрип. Тогда Бойка настораживала уши и
смотрела на черный беспомощный комочек, лежавший на постели. Сколько
материнского чувства было в ее внимательном взгляде! Как много она могла бы
рассказать о том, что оставалось для нас загадочным в ее поступках! По каким
признакам отобрала этого черного, с белыми бровями, белой грудкой и в
крапчатых носках на передних ножках?.. Куда действительно она девала
остальных щенят?.. Одно мы знали наверняка: ее преданность людям заставила
бросить остальных детенышей и искать нас.
Утром я проснулся рано. В палатке был полумрак. На войлочной подстилке
крепко спали Бойка с сыном, раздувая бока спокойным дыханием. А рядом с
ними, подпирая сгорбленной спиной стул, сидел дед Прохор.
"Не ошибся ли он палаткой?" -- подумал я.
Нет, старик сидел за работой, обложив себя шорными инструментами. Он
чинил сыромятное путо (*Путо -- кусок ремня или веревки, которым связывают
передние ноги лошади), пронизывая его толстым шилом, и, сощурив глаза, долго
тыкал в дыру обмусоленным концом ушивальника. Его самодельная трубка лениво
дымилась, наполняя палатку едким дымом крепкого самосада. Малейший шорох на
подстилке заставлял деда Прохора отрываться от работы. Он медленно
поворачивал голову и заботливо смотрел на отдыхавшее семейство. Его усы,

бережно свисавшие на губы, начинали шевелиться, выдавая добродушную улыбку.
"Подменил нам кто-то деда Прохора", -- удивился я, не веря своим глазам. Он
услышал шорох и, погрозив мне пальцем, прошептал:
-- Тсс! Спят...
Но щенок проснулся. Он жалобно заскулил и, приподняв голову, начал
вертеть ею. А Бойка, увидев возле себя нелюбимого старика, вдруг подвинулась
к нему и пронизала его предупреждающим материнским взглядом: дескать, не
тронь! Дед же Прохор чубуком трубки перевернул щенка вверх брюшком и, качая
неодобрительно головой, долго смотрел, как тот беспомощно махал крошечными
лапками, тоскливо взывал о помощи.
-- Василь, спишь? Встань-ка, голубчик, -- говорил дед шепотом, теребя
Василия Николаевича за ноги. -- У щенка понос, пропасть может, ему бы
лекарства, что ли...
-- Где же я возьму ему лекарство?
-- Буди ребят: может, у кого порошок какой есть или капли.
-- Жалко стало, дед Прохор? А ведь ты вроде не любишь собак!
Прохор отбросил в сторону путо, посмотрел в раздумье на Василия
Николаевича:
-- Тут, брат, камень растает, а сердце разве выдержит? Ведь к нам она
притащила его, из-за нас, понимаешь, из-за людей, кинула собака остальных
щенят!
-- Значит, помирились?
-- Куда денешься в этаком случае? Да ты глянь, Василь, как его корежит!
-- вдруг вскрикнул дед Прохор, быстро поднимаясь на ноги. -- Видно, тебя не
дождаться, сбегаю-ка сам.
Вскоре дед вернулся с большой охапкой черемуховых веток. Он подошел к
костру, сбросил ношу, взглянул удивленно на нас и улыбнулся.
-- Наверно, лишку притащил? -- сказал он. -- Ничего, зато черемуховая
кора куда с добром желудок закрепляет. Все рассмеялись.
-- Тут, дед, хватит не только щенку, но и на всех нас. да и на лошадей,
пожалуй, -- заметил Василий Николаевич.
Часов в двенадцать дня наш караван покинул Систиг-Хем. Продвигались по
узкому ущелью к перевалу. Далеко позади шел дед Прохор, ведя на поводу
приземистого мерина с объемистым вьюком. Следом за конем бежала Бойка.
Старик не торопился. На его лице видна была озабоченность. Он изредка
останавливался, заглядывая в корзину, сплетенную из прутьев и притороченную
поверх вьюка. Тогда к нему подходила Бойка. Вытягивая голову, она
прислушивалась.
-- Живой, мать, живой, -- говорил ей ласково дед Прохор. -- На перевал
заберемся, там, значит, кормить будем нашего зверя. Поняла?
Так начал свою жизнь Кучум. Тайга, ветры и дожди выходили его, а мать
научила разбираться в следах, в звуках, привила ему упорство, с каким сама
умеет преследовать зверя.

0

4

Всю ночь бушевала непогода. Спали тревожно. В палатке до утра не гасла
свеча.
-- Эко спите долго! Поднимайтесь, беда пришла! -- вдруг слышится голос
Улукиткана за палаткой.
Все вскакивают. Уже утро. Старик расстегивает вход, пролезает боком
внутрь и окидывает всех тревожным взглядом.
-- К нашему стаду чужие олени прибились, однако, на перевале люди
пропадают, -- говорит он, бросая на пол куски чужих ремней, расшитых
цветными лоскутками.
-- Кто-нибудь пришел?
-- Нет. Видишь, от лямок что осталось? Когда человек замерзает, он не
может развязать на олене ремни, режет ножом. Как так ты догадаться не
можешь! -- упрекает он меня.
-- Кто же это может быть?
-- Однако, Лебедев. Другой люди тут нету. У него работают олени
Ироканского колхоза. Их метки я хорошо знаю. Искать Лебедева надо. Шибко
скоро искать, погода худой... Однако, вечером он был под перевалом, да не
успел перевалить, иначе увидел бы промятую дорогу, сюда пришел.
Догадка Улукиткана встревожила нас. Неужели буран захватил людей на
перевале? Воображение мгновенно нарисовало страшную картину пурги, что
пережили мы со стариком недавно у "худого места". Ох, как трудно человеку
противостоять ей, да еще на открытых горах! Упади, присядь на минутку,
поддайся усталости -- и буран наметет над тобою могильный сугроб. Нужна
исключительная сила воли, чтобы противостоять бурану. Ведь все мы хорошо
знаем, что в такую погоду, если не успеет человек устроить себе убежище,

упустит момент и не добудет огня раньше, чем закоченеют руки, он погибнет.
Скорее идти на помощь!..
Мы решаем с Василием Николаевичем выходить немедленно. Собираемся
быстро. В котомки кладем топоры, по горсти сухарей и куску мяса, котелок,
аптечку, сверток березовой коры для разжигания костра, меховые чулки. Берем
с собой Бойку и Кучума.
Улукиткан, присев на корточки, молча следит за нашими сборами.
-- Где же искать их? -- спрашиваю я совета. Старик смотрит на меня в
упор, и я чувствую, что в нем происходит какая-то борьба.
-- Пурга шибко большой, кругом ничего не видно, блудить будете,
пропадете... Однако, я пойду с вами.
-- Что ты, Улукиткан, не заблудимся! В крайнем случае собаки выведут, а
тебе куда по такому ветру...
-- Пойду, маленько дожидай, -- решительно произносит он, выползая
наружу.
Выходим следом за ним и пытаемся уговорить остаться.
-- Ты как хошь, а моя пойду, не могу сидеть в палатке, когда люди
пропадают, -- твердит он, торопливо заталкивая в котомку маут.
-- А его зачем берешь?
-- На перевале шибко ветер, все привязываться будем. Этого, конечно, мы
не предусмотрели.
На старике латаные штаны, сшитые из тонкой лосины, опущенные поверх
унтов и перевязанные внизу веревочками. Все та же старенькая дошка, теперь
уже почти без шерсти, загрубевшая от постоянной стужи. Она торчит коробом на
спине, не сходится спереди и завязывается длинными ремешками, как
тесемочками. Грудь открыта, шею перехватывает старенький шарф.
-- Ты хочешь идти так? Без телогрейки? -- удивляюсь я,
-- Хорошо, мороз догоняй нету, -- шутит старик, набрасывая на плечи
котомку.
Пурга страшная. Идем вслепую, придерживаясь подъема и полузасыпанной
борозды вчерашней лыжни. Встречный ветер выворачивает из-под ног лыжи.
Улукиткан отстает. Сгорбившись, он подставляет ветру то одно, то другое
плечо, прикрывает лицо рукавицами, часто отворачивается, чтобы перевести
дух. И как же мерзнет он в своей убогой одежонке! Почему он не захотел
одеться теплее?
"Зачем он идет? Зачем подвергает себя таким испытаниям?" -- думаю я, а
в душе зависть! Какую суровую школу нужно было пройти этому человеку, чтобы
в восьмидесятилетнем возрасте сохранить страстную любовь к жизни! Это она
заставляет его сердце биться, спасает от проклятого холода, толкает лыжи
вперед, отгоняет старческую немощь...
Идем тихо, будто тащим на гору тяжелый груз. Улукиткан выбивается из
сил, часто падает и не может встать без посторонней помощи. Пришлось достать
маут, связаться им и цепочкой брать последний подъем.
Впереди идет Василий Николаевич, за ним я, а старик за моей спиной
тащится на поводке, тяжело передвигая лыжи.
На седловине ветер гудит, как в трубе. Мы подбираемся к левому склону
перевала и под защитой огромного камня останавливаемся отдохнуть.
-- Проклятый холод тело царапает, будто не видит, что на мне одна парка
(*Парка -- легкая оленья дошка), -- шепчет Улукиткан посиневшими губами.
Куда идти? Где найдешь следы людей, если сквозь буран дальше пяти

метров ничего не видно! Кричать бесполезно -- никто не услышит...
Не знаю, чем бы кончились эти поиски, если бы сама природа не сжалилась
над нами.
Совершенно неожиданно буран оборвался, передохнул и ударил с тыла. В
воздухе произошло странное замешательство. Словно табун диких коней,
застигнутых врасплох, тучи то поднимались, то падали на горы и исчезали.
Пурга удирала на запад; ветер метался по горам, не зная, куда деться.
-- Крутит -- хорошо. Однако, эскери карты путает, погода будет, --
подбадривает нас Улукиткан.
Выглянуло солнце. Мы осмотрели седловину, но никаких признаков
пребывания людей не нашли.
За перевалом -- плотный туман. Виден только склон хребта да край леса в
глубине ущелья. Всматриваемся до боли в глазах. И вдруг видим, что к
перевалу тянется прерывистой чертой нартовый след.
-- Аргал!.. -- кричит Улукиткан, показывая на палку, торчащую поверх
снега. -- Однако, тут есть нарты, а может, и люди замерзли.
Мы скатываемся к аргалу. Василий Николаевич достает топор, рубит
заледеневший бугор, под которым действительно лежат нарты. На одной из них
-- палатка, печь, пила, остальные пусты. Вероятно, обоз, не добравшись до
перевала всего лишь две сотни метров, был застигнут пургою. Люди успели
обрезать на оленях лямки, а сами убежали в тайгу, почему-то не захватив с
собой ни палатки, ни печи, без которых, кажется, совершенно немыслимо
спастись в этакую стужу. Что с ними случилось дальше, страшно даже подумать.
Отпускаем собак, Бойка и Кучум уже далеко впереди несутся полным ходом
навстречу ветру: они явно чуют дым или запах человека. Василий Николаевич
бросает мне котомку, снимает телогрейку и мчится на лыжах за ними. С
быстротой ветра он уходит от нас, оставляя позади себя длинную стежку
снежной пыли, -- нельзя потерять собак из виду.
Нартовый след отклоняется влево: собаки бегут напрямик. Я с Улукитканом
спускаемся за лыжней Василия Николаевича.
В воздухе чувствуется запах дыма. Наконец мы слышим человеческие
голоса.
Нас встречают Бойка и Кучум. Они прыгают, визжат, точно хотят сообщить
что-то очень интересное.
Сквозь туман вырисовывается странное нагромождение из хвойных веток,
защищенное от ветра беспорядочно наваленными деревьями. Подходим ближе.
-- Пресников! Здравствуй! Ты как сюда попал? -- узнаю я лебедевского
десятника.
-- У нас за перевалом оставлен груз, едем за ним, да немного
замешкались -- буран захватил на гольце, -- отвечает он, не менее удивленный
нашим появлением.
У костра, огороженного навесом из хвои, скорчившись под ватным одеялом,
лежит маленький человек. Голова его перевязана красным лоскутом; в быстрых,
соболиных глазах боль, губы кровоточат. Узнав Улукиткана, он с трудом
приподнимается и молча протягивает ему маленькую, почти детскую руку,
вспухшую от волдырей. Между ними завязывается разговор.
Это проводник Лебедева -- Афанасий из Ироканского колхоза. Пресников,
кивнув головою на больного, начинает рассказывать:
-- За малым не пропал! Одежонка на нем была плохонькая, не по климату,
а новую телогрейку и брюки не захотел надеть, пожалел, вот и прохватило на
гольце. Поднимаемся это мы на перевал, вижу -- мой Афанасий не встает с
нарт. Я к нему -- он что-то бормочет по-своему, а пошевелиться не может,
застыл. Хочу оленей повернуть обратно в тайгу -- они запутались в ремнях, ни
туда ни сюда. А от ветра нет спасения! Конец, думаю, и тебе, Пресников.
Обойдешься без похорон. Оленей все же решаюсь отпустить, пусть хоть они
спасутся, да руки закоченели, не могу развязать ремни. Перерезал их ножом,
но и самому пропадать неохота; схватил постель, топор -- и с Афанасием вниз.
Где волоком его тащу, где на себе. Кое-как притащил сюда, разжег костер,
давай мужика снегом растирать, а он кричит благим матом -- значит, руки,
ноги зашлись.
-- Чего же вас понесло в такую непогоду на хребет? Не впервые же ты в
тайге? -- спрашивает Мищенко.
-- Моя вина. Афанасий предупреждал -- пурга будет, а я понадеялся на
свою силу, настоял ехать. Сам бы пропал -- уж поделом, не рискуй зря, а ведь
человека погубить мог!
У костра тепло. Мы отогреваемся, развязываем котомки, угощаем товарищей
мясом, сухарями, пьем чай. Улукиткан и Афанасий разговаривают спокойно и
даже как-то скучно, будто во всем случившемся нет для них ничего необычного.
Жители этого сурового края чаще, чем в других местах, встречаются со
смертью, они привыкли смотреть ей в глаза.
Пока я занимался больным -- обмывал его раны, делал перевязку, --
Василий Николаевич с Пресниковым успели притащить с перевала нарту с вещами.
Мы поставили палатку, установили печь, напилили дров и ушли. Афанасий
остался один. К ночи придет сюда Геннадий, и они дождутся нас с обозом.
Через день, захватив лебедевский груз, мы покинули верховья Купури.
Промятую нами три дня назад дорогу хотя и занесла пурга, но подниматься по
ней было легче, чем по целине. Да и олени за эти дни немного отдохнули, шли
бодрее. На крутых местах нарты наполовину разгружали и вытаскивали их
поодиночке, зачастую сами впрягаясь в лямки или помогая сзади.

0

5

То по медведя-людоеда история.

Федосеев Григорий Анисимович
«Злой дух Ямбуя»

http://rozavetrov8.ru/wp-content/uploads/2018/07/Zloj-duh-Jambuja-214x300.jpg
https://litlife.club/books/256334/sections
http://rozavetrov8.ru/zloj_duh_jambuja_skachat
http://www.lib.ru/PROZA/FEDOSEEW/yambuj.txt
https://zloi-duh-yambuya.read-book.info/

Не путать с этим, где про злого шамана
МАНСИЙСКАЯ ПАПКА...ИЛИ О МАНСИ - СЛОВАМИ СПЕЦИАЛИСТОВ...
https://litresp.ru/chitat/ru/К/koryakov-oleg-fokich/tajna-pritoka-kondi/

Тайна притока Конды
Коряков Олег Фокич

0

6

Коряков Олег Фокич
https://tululu.org/book-70614.html

Тайна притока Конды
Коряков Олег Фокич
Жанр(ы): Детское , Детская проза
Издательство: Тюменское книжное издательство
Год издания: 1960

ВИКИ

Олег Фокич Коряков (16 мая 1920[1], Иркутск — 24 января 1976[1], Москва) — русский советский детский прозаик, сценарист и писатель-фантаст, журналист, военный корреспондент. Первый главный редактор журнала «Урал».

Родился в Иркутске 16 мая 1920 года в семье инженера Фоки Никифоровича Корякова.

После окончания школы работал в газетах. В 1938 году поступил на факультет журналистики Уральского государственного университета имени А. М. Горького. Окончив университет, работал в многотиражке Верх-Исетского металлургического завода. Во время Великой Отечественной войны был лейтенантом, командиром взвода курсантов в Свердловском пехотном училище. Был награждён медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.»[2][3] С февраля 1943 — рядовой, затем политработник Уральского добровольческого танкового корпуса, 4-й танковой армии, военный корреспондент газеты «Вперёд на врага».[4]

После демобилизации из армии читал курс истории журналистики в Уральском государственном университете (1946—1947), был ответственным секретарём областной газеты «Уральский рабочий» (1949). Член Союза писателей СССР с 1951 года. С момента основания журнала «Урал» в 1958 году по 1959 год был его главным редактором.

Скончался в Москве 24 января 1976 года. Похоронен на Ваганьковском кладбище (16 уч.)[5].

Первая книга писателя «Приключения Лёньки и его друзей» вышла в 1949 году в Свердловске. Повесть выдержала несколько изданий: под названием «Тропою смелых» переведена на языки народов СССР и иностранные языки, на Всесоюзном конкурсе была отмечена третьей премией.

Автор детской научно-фантастической повести «Формула счастья» (1964; 1965), утопии о коммунистическом будущем. Для детей также написаны его книги «Остров без тайн», «Костя-работяга», «Братья-Арбузики и Гоша Галошин» и другие. Повести «Суровые будни», «Хмурый Вангур», «Лицом к огню» предназначены взрослому читателю. «Странный генерал» — первый в советской художественной литературе опыт повествования об англо-бурской войне.

По повести «Хмурый Вангур» в 1959 году на Свердловской киностудии был снят одноимённый художественный фильм. Коряков является автором сценария и нескольких научно-популярных фильмов — «Пленник железного кристалла», «Первооткрыватели», «В поисках нового» и других.

https://prodetlit.ru/index.php/Коряков_Олег_Фокич

Коряков Олег Фокич
Олег Коряков
Олег Коряков
Олег Коряков
Имя при рождении Олег Коряков
Дата рождения 16.05.1920
Место рождения г. Иркутск
Дата смерти 24.01.1976
Место смерти г. Москва
Гражданство СССР, Российская Федерация
Род деятельности писатель
Язык произведений русский

Олег Фокич Коряков — советский писатель, журналист, сценарист, военный корреспондент, первый главный редактор журнала «Урал».

Содержание
1 Олег Коряков / Биография
2 Олег Коряков / Книги
3 О жизни и творчестве
4 Олег Коряков / Экранизации
Олег Коряков / Биография
Олег Коряков родился 16 мая 1920 года в Иркутске. Мать — сибирячка, отец — коренной уралец, предками которого были демидовские крепостные, техник-механик Фока Никифорович Коряков.

Семья переехала в Свердловск, там прошло всё детство Олега. Он много читал, считался в школе «поэтом» и «актёром», но больше всего любил бродить с мелкокалиберкой по уральской тайге и сидеть у ночного.

Олег Коряков рано осиротел и ещё в школьные годы начал подрабатывать в газете. В 1938 году после выпускных экзаменов поступил в свердловский Институт журналистики (позднее преобразованный в факультет журналистики Уральского государственного университета). Работал в многотиражной газете Верх-Исетского металлургического завода. В своей статье «О любви к профессии» писал, что настоящий журналист не может жить без газеты, он сделает для неё всё, не жалея себя:
« Кавалерист холит коня; стрелок чистит винтовку, ухаживает за ней. Журналист все время “точит” свое перо, совершенствуется в повседневной работе — учебе.
Олег Коряков
»
Университет окончил с отличием осенью 1941 года.

В армию близорукого юношу призвали только следующей весной — он стал курсантом Свердловского пехотного училища. После присвоения лейтенантского звания командовал взводом. Вскоре вступил в партию, был политработником, военным корреспондентом газеты «Вперёд на врага». Демобилизовавшись весной 1946 года в звании капитана, Олег Коряков стал сотрудником газеты «Уральский рабочий». Одновременно преподавал историю русской журналистики студентам родного факультета.

Статьи, очерки и фельетоны молодого журналиста часто публиковались на страницах «Уральского рабочего», но ему хотелось нечто большего. В 1949 году Свердловское книжное издательство опубликовало первую книгу Олега Корякова — «Приключения Лёньки и его друзей».

Повесть была написана под впечатлением от похода в знаменитую Смолинскую пещеру, расположенную вблизи города Каменск-Уральский. Сам Коряков активно занимался туризмом и до этого уже бывал в пещере. На этот раз он пошёл в поход с уральскими школьниками, членами географического общества им. Н. Н. Миклухо-Маклая. В его повести Смолинская пещера получила название Джакарская. При её осмотре мальчишки нашли полуразрушенные монашеские кельи, видели огромный деревянный крест, сколоченный кем-то много лет назад. Наибольший интерес у них вызвала «дорога в ад» — ход, ведущий под реку Исеть. Когда-то люди могли слышать там шум от работающей на реке мельницы, напоминающий крики и стоны грешников в аду. Герои повести не только побывали в загадочной пещере — им довелось спасаться от лесного пожара и сплавляться по опасным порогам. Поиски золота и самоцветов, о которых мечтали ребята, не увенчались успехом, зато им удалось открыть ценное месторождение медной руды.

Через год под новым названием «Тропой смелых» книга вышла в популярной серии Детгиза «Библиотека приключений». В названии книги «Путем отважных», которой зачитывался Лодька, герой повести В. П. Крапивина «Трофейная банка, разбитая на дуэли», легко угадывается история о Лёньке и его друзьях.

П. П. Бажов, друживший с О. Коряковым, назвал повесть «светлой книгой». Она была переведена на языки народов СССР и иностранные языки и получила третью премию на Всесоюзном конкурсе. В 1951 году автор был принят в Союз писателей СССР.

Герои ещё одной повести Олега Корякова, «Остров без тайн» (1954), шестеро ребят из пионерского лагеря, отправляются на разведку на остров Скалистый, куда в скором времени должны перенести их лагерь. Во время исследования острова они обнаруживают не только зуб мамонта, тёплые источники и карстовую пещеру, но и огромное месторождение железной руды.

В сборник «Падение племени йескелов» (Челябинск, 1958) вошли рассказы об уральских мальчишках и девчонках. Читатели узнают, почему пало племя йескелов, почему десятилетнюю Наташу называют Рыжим Натом и как Юра с Лёвчиком воспитывали в себе силу воли.

«Чудесная кладовая» (1958) — познавательная книга, в которой писатель увлекательно рассказывает ребятам о несметных богатствах, таящихся в глубине уральской земли. Также на читателей «пионерского» возраста рассчитан сборник его рассказов «Квадрат 14–85» (Тюмень, 1959).

Повесть О. Корякова «Костя работяга», опубликованная в 1955 году Свердловским книжным издательством, наряду с «Братьями-арбузиками и Гошей Галошиным» (1964) предназначена для младших школьников. В 1967 году вышло продолжение — «Братья-арбузики и Гоша Галошин плюс Татка Пузырь».

Обращался О. Коряков и к читателям старшего школьного возраста. Повесть «Хмурый Вангур» (1958) посвящена работе геологической экспедиции, занимающейся поисками титановых руд в тайге (урмане) на Северном Урале. Через год после выхода книга была экранизирована на Свердловской киностудии.

https://publ.lib.ru/ARCHIVES/K/KORYAKOV … _O.F..html
http://www.barius.ru/biblioteka/avtor/1533

https://litmir.club/br/?b=199991

НАЧАЛЬНИК КВАДРАТА 15–85

0

7

Возвращаюсь
http://lib.ru/PROZA/FEDOSEEW/tropa.txt

Улукиткан прикрывает лицо накрест сложенными руками. Валится на снег.
Оленей нет, они ушли, связанные друг с дружкой поводными ремнями. Да и не до
них сейчас! Где и как спастись от непогоды без костра, на гладкой снежной
седловине? Бегу к осиннику, нахожу колоду, разгребаю под ней снег,
перетаскиваю туда вещи.

А над стариком пурга уже насыпает снежный курган...
Но жизнь не сдается. Улукиткан поднимается и, преодолевая мучительную
боль, бредет к осиннику. Я стаскиваю с него унты, дошку и заталкиваю его в
спальный мешок. Набрасываю поверх две шкуры, потники, брезент и тоже залезаю
к нему в спальный мешок. Буран, словно потеряв жертву, злобно мечется над
нами.
В спальном мешке тесно. Я слышу, как спокойно бьется сердце старика,
как все еще вздрагивает его худенькое тело. Но он уже не стонет, и моя
тревога утихает.
Какое блаженство -- тепло! После только что пережитых минут и наше
тесное ложе под колодой в снегу кажется роскошным. Верно, счастья без горя
не бывает.
Улукиткан долго ворочается, что-то достает из кармана.
-- Лепешку хочешь? Надо хорошо кушать, потом не пропадешь, -- говорит
он, просовывая ко мне руку
Жуем молча.
В мешке душно. Хочу забыться, уснуть, но не могу -- страшно при мысли,
что это, может быть, последний сон. Хоть мы и укрылись от непогоды, но
опасность замерзнуть еще витает над нами.
Все тяжелее становится засыпающий нас снег. Словно из подземелья,
доносится протяжный гул -- это мечется не в меру разыгравшаяся пурга по
обледенелым вершинам Джугдыра.

-- Как думаешь, Улукиткан, мы еще увидим день? -- спрашиваю я
осторожно, скрывая тревогу.
-- Человеку даны глаза, но они не видят, что делается за горой. Зачем
было мне стрелять зверя, если бы я знал, что так плохо получится! -- ответил
старик.
Ночь тянется как вечность. Поет, злится пурга, насыпая сугробы. А мы
счастливы и оттого, что тепло, и оттого, что не нужно месить ногами снег,
подставлять лицо беспощадному ветру.
Кто знает, как долго мы находились в забытьи... Наступил ли день или
все еще продолжается ночь?
Буран, не ослабевая, воет над седловиной. Стужа нашла нас и под ворохом
теплой одежды. Чувствую, как леденеют ступни ног, стынут коленки и холод
медленно, неумолимо подбирается к сердцу. Кровь отступает внутрь и уже слабо
пульсирует в конечностях.
"Неужели конец?"
Пораженный этой страшной мыслью, я почти физически ощущаю грань между
жизнью и смертью. Усилием воли гоню прочь безразличие.
-- Улукиткан, ты слышишь? Уходить надо, иначе пропадем.
-- Обязательно ходить надо, смерть ищет нас, только нога совсем опухла,
все равно что дерево стал.
-- Ничего, помаленьку доберемся до тайги, разведем костер, согреемся,
-- подбадриваю я старика, а сам с ужасом думаю, как далеко от нас лес и
огонь и как же я понесу старика...
Пытаюсь приподняться и не могу -- над нами могильный сугроб.
-- Кто там ходит, или мое ухо обманывает? -- шепчет тревожно старик.
Прислушиваюсь. Жду. Скрипнул снег под чьими-то шагами.
-- Однако, смерть наболтала, что мы умерли, -- хищник пришел проверять,
-- снова говорит старик.
Кто может бродить по седловине в такой страшный буран? Что ему здесь

нужно?..
Снова скрип снега, и невидимое нам существо начинает разгребать сугроб
над нашим изголовьем.
-- У, проклятый, уходи, а то встану -- шкуру выверну! -- грозится
Улукиткан.
Тишина.
Но вот снова заработали лапы. Уже слышно прерывистое дыхание. "Неужели
медведь?" -- мелькнуло в голове, и стало не по себе от этой близости. А в
мешке как в гробу: не повернуться, невозможно вытащить нож, да и что с ним
сделаешь в этой тесноте!
-- Э-э! -- вдруг протянул облегченно старик. -- Однако, это Бойка с
Кучумом. Люди нас ищут!
Я, с трудом приподнявшись, сбрасываю с мешка одежду, высовываю из снега
голову. Дневной свет слепит глаза. Собаки бросаются ко мне, лижут лицо,
радуются, и вместе с ними по-детски радуюсь я.
С края седловины доносится выстрел. Пока одеваюсь, из мутной снежной
завесы появляются проводник Лиханов и Василий Николаевич. На поводу у них
небольшая связка оленей.
Мне хочется обнять собак, прижать их к себе, дать почувствовать свою
любовь к ним, но так холодно, что даже на минуту нельзя оставаться без
движения.
Я не расспрашиваю товарищей, как они догадались о нашей беде, в голове
одна мысль: бежать от этого "худого места", и как можно скорее.
Мы освобождаем Улукиткана из мешка, натягиваем на его застывшее тело
фуфайку и дошку. Идти он не может: нога так распухла, что не помещается в
меховом чулке. Мы заматываем ее в теплое, связываем две широкие лыжи,
усаживаем на них Улукиткана и уходим в буран. Лиханов задерживается, вьючит
оленей и догоняет нас на спуске в распадок.
У кромки леса мы остановились, разожгли костер. Только тот, кто испытал
на себе смертоносную силу северных ветров, кто боролся с пургой, стужей,
может понять, каким для нас счастьем был сейчас огонь! Улукиткан, распустив
вязки на дошке, полной грудью глотал теплый воздух. Он смотрел на огонь и
радовался, словно ребенок, впервые увидевший нарядную игрушку
Меж тем Василий Николаевич рассказывал:
-- Утром рано в лагерь пришли связанные олени. Ну, думаем, не иначе --
беда стряслась с нашими, и решили с Лихановым идти искать. А погода, как
назло, не унимается, света белого не видно. Вышли на хребет -- ни следа, ни
примет, все замело. Мы и кричали и стреляли... Если бы не собаки -- ни за
что не нашли бы.
Ко мне подошла Бойка и смотрит упрямо в лицо, как бы старается
разгадать мои мысли. Я подтаскиваю ее к себе, обнимаю, и мне почему-то вдруг
становится неловко перед этим существом за то, что мы часто не ценим
по-настоящему его преданности и само слово

0

8

Ночью снова разыгралась пурга. Завыл ветер, будто хотел рассказать нам

про свою незавидную долюшку. Всколыхнулась, закачалась тайга. Зашумела
прерывисто: то рядом, то ниже, то вдруг стихнет, но ненадолго.
Ветер находит щелки, выстуживает палатку, пробирается в постели. Спим
долго, но чутко. Вот уже и утро наступает, а из спального мешка вылезать
неохота. Холодно! Сквозь дремоту слышу, как Василий Николаевич бросает в
печку стружки, дрова, чиркает спичкой.
Сразу потеплело, хочется вытянуться, свободно раскинуть руки. Палатка с
трудом выдерживает напор ветра. Он задувает в трубу и выбрасывает внутрь
нашего убежища из печки дым вместе с пламенем. Дышать становится трудно...

-- А мы к вам! Можно? -- кричит Николай Федорович, отстегивая вход и
проталкивая Улукиткана. -- Дрова у нас кончились, пришли погреться.
Мы встаем.
-- Как твои дела, Улукиткан? -- спрашиваю я старика.
-- Мала-мала плохо...
-- Да он всегда весной слепнет, привык, это пройдет, -- говорит
Лиханов, распахивая доху и подсаживаясь к печке.
-- Плохая привычка, придется задержаться. Куда со слепым пойдешь?!
-- Нет, -- перебил меня Улукиткан, -- слышишь, ветер туда-сюда ходит,
пурга скоро кончится. Дорогу надо делать. Иначе не подняться с грузом на
перевал.
-- Это не твоя забота -- дорога! -- сказал я.
-- Беспокойный ты человек, Улукиткан, все торопишься, спешишь, так на
бегу и умрешь, -- добавил Василий Николаевич.
Старик задумался, прошептал:
-- Правда, смерть жадная, все бы забрала, да жизнь сильнее ее. Больная
птица от стаи не хочет отстать. Так и я.
-- Тебе горячий чай наливать?
-- Эко спрашиваешь, Василий, кому нужен зимою чум без огня? -- И он,
пожевав пустым ртом, протягивает руку и ищет в воздухе кружку.
Буран ослабел. Я вышел из палатки. У лагеря собрались олени и,
расположившись на снегу, пережевывают корм. Высоко проносятся прозрачные
клочья туч, роняя последние остатки снега. Они жмутся к вершинам гор,
прячутся по седловинам и падают на дно ущелий, но упрямый ветер срывает их,
гонит дальше на запад. На горбатую вершину гольца выползло солнце, теплым
лучом коснулось моей щеки. Кажется, нигде оно не бывает столь желанным и
необходимым, как именно здесь, среди безжизненных откосов туполобых гор.
В этом краю извечно властвуют бури, от стужи цепенеют почва, камни и
даже воздух. Зима длится около семи месяцев, морозы доходят до пятидесяти
пяти градусов. Тайга как будто смирилась с суровым климатом, и все же
кажется, не живет она, а мучается.

0

9

В двенадцать часов мы добрались до лагеря Лебедева.
-- Кажется, никого нет! -- крикнул Василий Николаевич, соскочив с нарт
и заглядывая в палатку.
Стоянка занесена снегом. Ни человеческих следов, ни нарт, ни оленей...
-- Странно, куда же они ушли? -- удивился я.
-- Ты спрашиваешь про людей? Ушли сегодня далеко, не скоро вернутся, --
пояснил Улукиткан.
-- Откуда ты узнал? Почему так думаешь?
-- Эко, не видишь! Читай, тут хорошо написано, -- И старик показал
рукой на ближайшую лиственницу.
На ней я увидел обыкновенный затес и воткнутую горизонтально ерниковую
веточку с закрученным кольцом на конце.
-- Ничего не понимаю! Обычный затес. Ты шутишь, Улукиткан.
-- Как -- шутишь? Поди, не слепой! -- Он с досадой схватил меня за
руку, потащил к лиственнице. -- Хорошо смотри, я рассказывать буду. Раньше
эвенки совсем писать не умели. Когда ему надо было что-нибудь передать
другой люди, он делал разный метка на дереве, смотря чего ему надо сказать.

Если хозяин чума или лабаза кочевал со становища совсем, то веточку клал
прямо, куда ушел. А если уходил надолго, но хотел обязательно вернуться,
конец веточки заворачивал назад кольцом. Понял? Твоя глаза есть, хорошо
смотри: каюр Лебедева правильно писал, что обязательно вернутся сюда, но не
скоро. Если же эвенк кочевал на два-три дня, то кольцо веточки пускал
немного вниз. Когда он уходил на день, в другом месте ночевать не хотел,
веточку клал без кольца, концом прямо вниз. Теперь твоя понимай? Раньше
эвенки все так делал.
-- Как не понять! Но откуда ты узнал, что они уехали сегодня?
-- Все тут на веточке написано. Как не видишь? Смотри, тут ножом
вырезано четыре острых зубца подряд и один тупой. Острый зубец -- это
по-нашему солнечный день, тупой -- непогода. Значит, Лебедев кочевал отсюда
после четырех подряд хороших дней на пятый, в непогоду. Теперь хорошо считай
сам и скажи, когда он ушел.
-- Верно, уехали сегодня, -- вмешался в разговор Василий Николаевич. --
Вспомните, ведь солнечные дни начались с четвертого числа, мы еще за
перевалом были, и продолжались они четыре дня, а сегодня по счету пятый день
-- и первый день непогоды. Ты смотри, как просто и ясно! Грамотному
человеку, пожалуй, и лиственницы не хватило бы все расписать, а у эвенка
столько вместилось на веточке... Скажи пожалуйста! И как ты, Улукиткан, все
это видишь?
А тот, все еще покачивая от удивления головою, продолжал досадовать на
нашу безграмотность, на то, что мы не обладаем нужной наблюдательностью, не
замечаем многого, не умеем доискиваться до причин самых разнообразных
явлений в природе.
-- Человеку не напрасно дан ум, -- заключил он. -- Если нашел на снегу
кучу перьев -- не ходи дальше, непременно узнай, чьи они и почему лежат тут;
если заметишь сломанную веточку -- тоже узнай, кто и зачем ее сломал;
увидишь след бежавшего сокжоя -- разберись, от кого он удирал. Глаз все
должен видеть. Но только видеть -- это мало, нужно и понимать, что видишь.
-- И, махнув на нас безнадежно рукой, он стал распрягать оленей.
"Вот он, истинный следопыт, дитя природы, свидетель далекой старины! --
думал я, с восхищением поглядывая на Улукиткана. -- Таких, как он, остается
все меньше и меньше. Они уходят из жизни, унося с собою историю и веками
накопленный опыт своего народа. Трудно даже представить, какие огромные
знания накопил этот бывший лесной кочевник и как все ему понятно в жизни
тайги. Какое это счастье для человека -- выработать в себе с молодых лет
пытливость, любознательность, интерес к загадочным явлениям, научиться
находить всему причины!"
...Лебедев обосновался на берегу Маи, в двух километрах выше устья
левобережного притока Кунь-Манье. Слева лагерь стеной огибал рослый лес, а
справа к нему прижался наносник из серых помятых стволов, принесенных сюда
водой в половодье. Палатка, приземистая, как черепаха, сиротливо стояла под
огромной лиственницей. Рядом на четырех ошкуренных (*Ошкуренный --
освобожденный от коры) столбах возвышался лабаз, заваленный грузом и
прикрытый брезентом. Ветер хлопал обгорелой штаниной-пугалом, подвешенной на
кривой жердочке.
Под лабазом висели туго набитые потки, ремни, посуда
проводников, лежали ящики с гвоздями, цементом, круги веревок, тросы. Следы
же пребывания людей были скрыты под снегом.

Мы разжигаем костер, подвешиваем котел с мясом, чайник и, усевшись
вблизи, молча наблюдаем, как огонь пожирает дрова. Лень пошевелиться -- так
хорошо у костра! Будто чьи-то теплые руки закрывают усталые глаза, клонят
голову и влекут куда-то от скал, лямок, трудных дел...
Становится легко-легко, и я засыпаю...
Острый, едкий запах будит сознание. Что-то горит. Хочу крикнуть и не
могу проснуться. Все же острое ощущение тревоги заставляет меня открыть
глаза. На Александре горит телогрейка, огонь, вероятно, уже добрался до
тела, но крепок сон уставшего человека.
-- Горишь!!! -- кричу я, зная магическую силу этого слова. Оба мои
спутника разом вскакивают. Александр сбрасывает с себя телогрейку и
затаптывает ее в снег.
-- Просил тебя, Василий, не подкладывай еловых дров! Вишь, как они
искрятся!
-- говорит он с сердцем и хватается за бок. -- Должно, здорово
припалило. А мне казалось, будто солнце пригрело...

0

10

Подождали до десяти часов -- погода не изменилась, решили выбираться из
ущелья. Свернули палатку, уложили груз и начали спускаться к реке. Вершины
гор прячутся в снежной завесе непогоды. Затаились под снегом россыпи,
пустоты, лыжи гнутся лучком и глубоко тонут в мягкой перенове. В полдень
свернули с прямого Удюма, пошли на подъем, и лямки не замедлили напомнить о
себе. Укоротились шаги, взмокли спины. Под тяжестью будто притупились
полозья нарт. Поздно вечером мы добрались до знакомого ельника и тут
расположились на ночевку. А снег сыплет и сыплет.
В полночь в ущелье прорвался ветер. Зашумел в смутной тревоге
разбуженный лес. Старые ели тесно сомкнули Вверху густые кроны. В темном
небе бесшумно дыбятся тучи, бросая на землю остатки снега.
Мы не спим. Ветер полощет борта палатки, прорывается в щели, забивает
дымоход, дым из печки расползается по палатке, душит нас. Василий Николаевич
и Александр встают, одеваются и долго стучат топорами, устраивая заслон для
трубы.

-- Кучум места себе не может найти, в снег зарывается. Как бы это все
пургой не кончилось, -- говорит Александр, плотно застегивая вход в палатку.
Хотя пурга и не разыгралась, погода наутро оставалась хмурой, тяжелой.
Подъем на перевал отнял у нас много сил, и день показался невероятно
длинным. Натруженные плечи не расправляются, отяжелевшие ноги шагают по
инерции.
К исходу дня мы с трудом добрались до места своей прежней стоянки на
Мае. Поставили палатку, напилили дров. Пока варили ужин, Кучум сидел поодаль
от костра, навострив уши и настороженно поглядывая на реку.
-- Какого лешего он там видит? -- сказал Василий Николаевич,
всматриваясь в сумрачную долину. -- Разве медведь где шараборит?
Нигде никого. А кобель, сделав несколько прыжков вперед, вдруг замер в
напряженной позе, устремив глаза на край мари. В это мгновение из леса
выкатился какой-то комочек и застыл черной точкой. Кучум медленно повернул
ко мне морду, как бы спрашивая: "Видишь?" -- и завилял хвостом. А комочек
вдруг рванулся к нам и запрыгал мячом по мари.
-- Собака, -- шепотом произнес подошедший Василий Николаевич. -- Откуда
она взялась?.. Да ведь это Бойка! Ей-богу, она!
Действительно, к нам мчалась Бойка. Кучум кинулся ей навстречу, мать и
сын столкнулись и начали лизать друг другу морды. Затем Бойка, выгибая
спину, прижимаясь к земле, ластясь, приблизилась к Василию Николаевичу. Не
сводя с него умных глаз, она ждала хозяйской ласки. Растроганный Василий
Николаевич присел перед собакой, губы его расплылись в улыбке.
-- Откуда ты взялась, дуреха? Соскучилась... -- ласково ворчит он,
обнимая Бойку, которая льнет к нему, лезет мордой под телогрейку.
Сколько в этих движениях доверия и преданности!
Потом Бойка бросается и ко мне, ластится, тычется в лицо, повизгивает,
но уже не так горячо.
-- Наши едут! -- кричит Александр Пресников, показывая на лес.
По следу Бойки на марь выходят на лыжах Геннадий, за ним Улукиткан
ведет караван.
-- Радиостанцию везут -- наверно, срочное дело есть, -- говорит
Мищенко, всматриваясь в приближающуюся группу.
-- Знамо дело, попусту не погнали бы оленей по такому снегу, --
заключает Александр.
Наконец обоз подошел к палатке. Мы поздоровались.
-- Далеко ли бредете? -- спросил Василий Николаевич.
-- Человеку даны ноги, чтобы он долго не сидел на одном месте, --
спокойно ответил Улукиткан.
-- Нет, вы только послушайте! -- воскликнул Геннадий. -- Остановились
мы километрах в двух отсюда, за лесом, оленей отпустили, снег утоптали под
палатку. А Улукиткан говорит:
"Однако, неладно таборимся -- наши близко ночуют". -- "Как-то ты
узнал?" -- спрашиваю. "Дым, -- говорит, -- разве не слышишь?" Понюхал я
воздух -- вроде ничем не пахнет. А он ругается: "Зачем с собой глухой нос
напрасно таскаешь? Давай запрягать, ехать будем". Я стал было отговаривать
его: дескать, может, только показалось тебе. А он свое: "Надо ехать".
Запрягли, тронулись, я впереди. Выхожу на марь, смотрю -- действительно
палатка стоит, дымок стелется; понюхал -- не пахнет. Когда уже вплотную
подошел, только тут и учуял запах дыма... Вот ведь какой старик!
-- Мой нос, правильно, кругом слышит, а твой только насморк знает, --
засмеялся Улукиткан и стал распрягать оленей.
-- Какие вести? -- нетерпеливо обращаюсь к Геннадию.
-- Спросите у него, -- ответил тот, кивнув головой на старика. --
Поедем, говорит, к перевалу, как бы беды не случилось с нашими. Есть и
неотложные радиограммы из штаба экспедиции.

0


Вы здесь » Перевал Дятлова forever » Папирусы и наскальные письмена » Федосеев Григорий Анисимович