АВТОБИОГРАФИЯ МАРИИ ЯКОВЛЕВНЫ БАХОВОЙ (ЗУНДЕЛОВИЧ)
...
Красноярск
И вот Красноярск! Тогда в средней полосе России ещё бытовало мнение, что Сибирь – это чуть ли не край земли, и я еду в гости к белым медведям.
Тётя Оля со свойственной ей заботой и тщательностью собирала меня в дальний путь. Заказала огромный ящик, который, несмотря на все мои протесты, заполнила всевозможной домашней утварью вплоть до утюга и мясорубки и отправила багажом, потому что брать «всю эту муру» с собой я категорически отказалась. И только значительно позже я оценила её заботу и предусмотрительность.
В Красноярск я приехала 25 января 1952 года. В направлении было написано: Завод п/я 101[83], Министерства Лесной промышленности, инженер-электрик. Был конец месяца, в те времена конец месяца означал всезаводской аврал, и зачастую весь месячный план выполнялся именно в последние дни месяца.
Директор завода был очень занят, и два дня я просидела в приёмной, ожидая, когда же и куда меня направят. Позже я узнала, что инженеры-электрики на заводе не требовались, но не принять молодого специалиста дирекция не имела права. Руководство завода долго решало, что со мной делать, и, в конце концов, назначили заместителем начальника электро-сварочного, а точнее сборочного цеха (благо название начиналось на букву «Э»!).
Я плохо представляла, что такое сборочный цех, производство, запчасти к оборудованию, используемому в леспромхозах и многое другое, о чем увлечённо рассказывал, водя меня по цеху, его начальник Андриев (именно так он себя называл). Понимала я только одно - всё это может быть и интересно, но эта работа не по моей специальности.
Я была напичкана теорией и мне не терпелось приложить свои знания там, где они могли бы принести хоть какую-то пользу, но время шло, я исправно ходила на работу, писала какие-то акты о незавершённом производстве, наряды рабочим, пыталась разобраться в чертежах и картах маршрутной технологии. С каждым днём настроение падало, и всё больше казалось, что нельзя дальше так бесцельно и попусту тратить время. И опять-таки только спустя много лет я поняла, как пригодились мне эти «ненужные» знания.
Завод, куда я попала, был основан во время войны на базе старых ремонтных мастерских, цеха давным-давно требовали ремонта, станочный парк изношен до предела. В военные годы здесь делали снаряды, но спецоборудование сразу после войны было демонтировано, тщательно законсервировано, и только вот этот огромный склад неустановленного оборудования напоминал о недавнем славном прошлом завода... В настоящем же завод представлял собой плачевную картину, где требовало ремонта всё: и здания, и станки, и энергетическое хозяйство.
Проработав, а точнее промучившись месяца два, я пошла на приём к директору просить, чтобы он дал мне работу по специальности или отправил для перераспределения в Министерство. Директору было не до меня, но, тем не менее, он пообещал при первой же возможности выполнить мою просьбу. В течение нескольких месяцев я упорно ходила на приём то к директору, то к главному инженеру всё с той же просьбой, а однажды даже заявила: «Вы можете не платить мне зарплату, но дайте работу по специальности». Уж не знаю, как директор в душе расценил мои слова, но говорила я искренне, наверное, не задумываясь о последствиях. Так или иначе, но где-то через полгода я добилась своего: отработав положенные три года, увольнялся и уезжал домой в Челябинск заместитель главного механика завода (главный энергетик), и меня поставили на его место. Мне стало страшно: какой из меня главный энергетик! Но деваться было некуда: сама напросилась.
Дел было очень много, работа трудная, но интересная и, наконец-то я нашла в ней то, что искала. В тот год на завод приехало сразу много молодых специалистов и как-то вскоре получилось, что мы заняли все ключевые посты: был среди нас и главный технолог, и начальник механического цеха, и начальник планового отдела, и начальник ОТК[84].
Жили мы все в общежитии, в неблагоустроенных двухэтажных бараках, в заводском посёлке рядом с заводом. Жили очень дружно, весело и интересно. Все мы были из разных городов, примерно одного возраста, все прижились в Красноярске и не думали оттуда уезжать.
Заводской посёлок находился на самой окраине города на берегу Енисея, и сразу за ним начиналась берёзовая роща и сопки. Никогда ни раньше, ни позже я не видела таких светлых берёзовых лесов и таких полевых цветов. Даже обычные наши купавки там выглядели совсем по-особому. Когда начиналась пора цветения лесные поляны словно светились миллионами огоньков: ведь купавки там ярко-оранжевого цвета и недаром их называют жарками. А белые горделивые лилии, причудливые саранки, венерины башмачки, огромные поляны ромашек и васильков…
Я уж не говорю о могучем красавце Енисее и знаменитых Красноярских Столбах[85]. В те годы там был заповедник, но в двадцатых числах июня ежегодно к столбам стекались тысячи туристов и скалолазов, чтобы отметить праздник открытия очередного сезона.
В те годы мало у кого было настоящее туристское снаряжение, а кед и их джинсов не было вовсе. Их заменяли широченные шаровары, сшитые из какого-нибудь тёмного лёгкого материала, на ногах – галоши, закреплённые верёвкой или резинкой, вместо пояса – длиннющий кушак красного цвета, который служил канатом при подъеме на скалы. Остальное уже зависело от фантазии туриста. Например, вместо рубашки на некоторых были жилетки, расшитые какими-нибудь диковинными орнаментами, а на голове вместо шапочки – спичечный коробок.
Праздник начинался, когда наступал вечер, то тут, то там зажигались костры, и все вместе пели под гитару или баян. Где-то внизу лениво плескался Енисей, постепенно всё вокруг затихало, но самые одержимые скалолазы именно в это время начинали подготовку к подъему. Особым шиком считалось встретить восход солнца на одной их скал. Я не хочу брюзжать, но честное слово, когда к вечеру следующего дня все покидали заповедник – лес оставался чистым, как будто там никого и не было.
Слова особой признательности хочется сказать о сибиряках, они под стать природе: вначале кажутся несколько суровыми, но если уж примут, то от всего сердца. И я благодарна судьбе за то, что она дала мне возможность познакомиться с Сибирью и её людьми.
Очень важно после окончания института попасть в хорошие руки: ведь молодые специалисты – это, как правило, слепые котята, это ещё только полуфабрикат, из которого можно приготовить что-то удобоваримое. На заводе из нас и начали готовить «технарей», не боялись доверять сложную и трудную работу, помогая при необходимости и направляя нашу неуёмную энергию в нужное русло. Конечно, далеко не всё у нас получалось сразу, бывали и ошибки, но нас учили терпеливо и настойчиво, стараясь выявить в каждом всё, на что он был способен. И если впоследствии моя рабочая судьба сложилась удачно, то во многом я обязана этим Красноярску.
Примерно через полгода после моего назначения главным энергетиком на завод начало поступать новое оборудование, в том числе и установка для термообработки деталей токами высокой частоты (мы её называли просто ТВЧ). В то время это было одно из последних новшеств в технологии обработки металлов. Ну, тут уж я совсем возликовала, пропадала на монтаже ТВЧ с утра до позднего вечера, участвовала в наладке и пуске установки. Поскольку специалистов-термистов на заводе не было, вновь взялась за учебники по термообработке, сама рассчитывала режимы и оснастку для обработки различных деталей и была полностью счастлива.
Здесь я познакомилась с Иваном – моим будущим мужем. Он был бригадиром термистов, имел 8-й разряд и резко выделялся среди других рабочих своей прошедшей через всю жизнь любовью к книгам и знаниям. Тогда среди рабочих мало было людей даже со средним образованием. Иван же до войны закончил десятилетку, 17-ти лет ушёл на фронт, воевал в десантных войсках и демобилизовался только через 8 лет. Он был из тех рабочих, которых «вели» к славе, хотя сами они к этому и не рвались, а просто честно и добросовестно выполняли свою работу. Его портрет был на всех возможных досках почёта, он был членом райкома КПСС[86] - словом, «был на виду».
К тому времени, как мы познакомились, у него была семья: жена и двое маленьких сыновей. Тогда мне и в голову не приходило, что в лице Ивана я встретила свою судьбу, у меня были другие заботы – работа и мама.
От помощи отца я отказалась сразу же по окончании института. Моей зарплаты мне хватало и на жизнь и на посылки маме. Одевалась я всегда очень скромно, никаких украшений и косметики не любила, да и немодно всё это тогда было. А если порой и не дотягивала до получки, в заводской столовой была заведена для нас, молодых спецов, «долговая книга», кормили нас, что называется в кредит, а по получении зарплаты мы все без напоминаний честно рассчитывались с доброй буфетчицей.
Тогда вообще всё было проще. Например, мы кочевали по заводскому общежитию из комнаты в комнату, жили там, где больше нравилось, и никто из начальства не обращал на это никакого внимания. А письма из-за постоянно меняющегося адреса получали на главпочтамте до востребования. Главпочтамт находился в городе, довольно далеко и ходили мы туда не очень часто. В сущности это была безалаберность молодости, которая чуть не привела меня к еще одному ЧП (о чём идет речь).
В марте 1953 года умер Сталин. Для всех и для меня-дуры в том числе это было потрясением, мы не отходили от репродукторов, ловя каждое слово диктора о состоянии здоровья дорогого и любимого Иосифа Виссарионовича, а когда объявили, что он скончался весь город оделся в траур. Мы искренне скорбели и плакали...
...
Директор Суховский
На заводе появился новый директор – некто Суховский Андрей Борисович, человек сравнительно молодой, очень энергичный, прошедший путь от землекопа до руководителя предприятия. С его приходом сразу и многое начало меняться к лучшему: поступало новое оборудование, строились новые цеха, появились новые заказы. Словом на заводе появился хозяин.
Когда уехал на целину Ковалёв, мы все гадали, кто же теперь будет главным механиком и вдруг Суховский предложил этот пост мне. Естественно, я отказалась, но Суховский был настойчив, несколько раз он возвращался к этому разговору, обещал во всём свою помощь и в конце концов появился приказ о назначении меня исполняющей обязанности главного механика завода.
Первым делом он поставил мне дома городской телефон и запараллелил его со своим. Но узнала я об этом позже, а тогда никак не могла понять, почему если меня вдруг в неурочное время вызывали на завод, Суховский неизменно, как бы случайно, тоже оказывался там.
Работы и ответственности прибавилось и, наверное, я многое делала не так, но чувствуя постоянную поддержку со стороны директора и главного инженера, постепенно стала уверенней и как будто начала справляться со своими новыми обязанностями.
Дома тоже всё было хорошо, по крайней мере, мне так казалось. У мамы появились знакомые, она занималась хозяйством, ходила в магазины, немного занималась переводами, ездила в библиотеку иностранной литературы, много читала, и внешне всё выглядело так, что она свыклась со своим новым положением домохозяйки.
Но теперь я понимаю, что слишком занятая своими делами я не уделяла ей достаточно внимания и, в сущности, она была очень одинока. Летом я уезжала куда-нибудь в отпуск, мы писали друг другу хорошие нежные письма. Но только сейчас понимаю, когда порой одна живу в деревне и вздрагиваю от каждого шороха, прислушиваясь, не приехал ли Игорь, когда одиноко плетусь в наш огромный опустевший дом, понимая, что нет, не приехал, и снова надо ждать, ждать и ждать… Невольно думаю, что наверное, Бог казнит меня тем же, чем я в своё время мучила маму, не давая себе труда задуматься о том, сколько ей пришлось вытерпеть и пережить... Ну, почему прозрение приходит так поздно! Почему?!
Жили мы в то время в небольшой неблагоустроенной однокомнатной квартире. Мы – это мама, я и моя подруга Лиля Борисюк. Жили очень дружно, вот уж поистине в тесноте, да не в обиде. Мы работали, а мама «вела дом», как она с гордостью говорила.
Однажды, вернувшись с работы, мы увидели, что с мамой творится что-то неладное: как обычно, она разогрела нам обед, но вдруг начала заговариваться, а потом и вовсе говорить невпопад и как-то глупо посмеиваться. Утром мы обратились к врачу. Оказалось, что на почве гипертонии и тяжелого криза у неё началось расстройство мозгового кровообращения. Мама превратилась в ребёнка, забыла, кто она, разучилась читать и писать, не могла контролировать свои поступки и делала бог знает что. Так, например, однажды, возвращаясь с работы, мы увидели, что она провожает из дома гостей, это были цыгане, которые не обчистили нас по чистой случайности, мама пригласила их прийти в следующий раз... Пришлось срочно врезать замок в комнату, а всё необходимое ей на день оставлять на кухне и по несколько раз убегать с работы проведать, как там она. Это было ужасно, но бросить работу я не могла...
А тем временем назревали события и в моей личной жизни. Наше знакомство с Иваном постепенно перерастало не в просто дружеские отношения, а в значительно более глубокое и серьёзное чувство, которому мы оба сопротивлялись, как могли: ведь у него была семья и дети. Насколько я знала от общих знакомых, брак Ивана фактически распался примерно за год до того, как мы с ним встретились. Но из-за детей, которых он очень любил, общего дома и матери все они продолжали жить вместе. В конце концов, настал момент, когда надо было определяться и решать окончательно нашу судьбу. Наверное, мне надо было вести себя по-другому, наверное, надо было ради детей отказаться от своего счастья, но... всё случилось так, как случилось, и я не ищу и не прошу оправданий.
А тогда мы с Иваном решили просто вместе уехать из Красноярска. Времена и нравы в те годы были иными, чем сейчас: по своей должности я считалась, номенклатурным работником Московского Главка Минлеспрома[91], и увольнение могло быть оформлено только через Москву. Не думая, что с этой стороны могут быть какие-то препятствия, я для начала решила заручиться согласием директора завода и в день приёма официально пришла с заявлением. Приём «по личным вопросам» Суховский вёл несколько необычно: чтобы не затягивать решения различных просьб, дел и вопросов, с которыми к нему обращались работники завода, на приёме вместе с ним находились все «углы» обязательного тогда треугольника: секретарь партийной организации, председатель завкома[92], секретарь комсомольской организации и, на всякий случай, главный инженер.
Суховский несколько удивился, что я пришла в день официального приёма: ведь по субординации я имела право прийти к нему в любое время, но, тем не менее, прочёл заявление и, видимо, не желая развивать эту тему при всех, сказал, что самостоятельно решить вопрос о моём увольнении не может, что нужно согласие Главка и попросил подождать некоторое время, чтобы подыскать мне замену. Не подозревая подвоха, я спокойно согласилась.
На следующий день в обед он вдруг вызвал меня к себе, секретарю сказал, чтоб никого в кабинет не впускала, закрыл дверь, попросил меня сесть и начал свой монолог. Суть его заключалась в том, что ему (Суховскому), известна причина моего увольнения, что он не собирается читать мне мораль (ведь у Ивана – семья), что Иван Бахов отличный парень, но что никогда мужчина даже ради горячо любимой женщины не пожертвует своей карьерой. Смысл последней фразы стал мне ясен позднее, когда Суховский начал буквально третировать Ивана, а тогда в заключение нашего разговора он сказал, что всё решит через две недели, после чего мы ещё раз встретимся.
Прошло ровно две недели, и Суховский снова в обед вызвал меня к себе, снова предупредил секретаря, что занят, закрыл дверь и долго молча ходил из угла в угол, потом вдруг резко остановился и как бы продолжая полемизировать с самим собой сказал, что у меня нет причин ему не доверять, но за эти две недели он провёл свое «расследование», из которого стало ясно, будто Иван вовсе и не собирается на мне жениться и оставлять семью, просто ему льстит моё внимание...
Мне стало не по себе, я не знала, как реагировать. Чтоб не показывать своего замешательства, молча, отвернулась к окну. Суховский тоже деликатно молчал, давая мне время прийти в себя, потом подошёл, обнял меня за плечи и сказал, что понимает моё состояние, но надо взять себя в руки, что он поможет мне в этом, что хватит мне жить в посёлке, что он уже давно решил при первой же возможности дать мне квартиру в городе, что мне надо другое окружение и т.д. и т.п. Занятая своими мыслями я его почти не слушала, а когда окончательно пришла в себя, прямиком направилась в цех, где работал Иван, отозвала его в сторону, ничего не объясняя, назвала подлецом и очень довольная собой удалилась.
Вскоре подвернулась командировка в Москву на совещание молодых специалистов Министерства. Суховский почему-то не хотел, чтоб я туда ехала, но у нас всех (молодых спецов) накопилось очень много всяких вопросов и претензий, мы ещё верили, что их можно решить «наверху» и считали, что кто-то должен ехать обязательно. И ребята по моей просьбе доверили эту поездку мне. Нам удалось уговорить главного инженера в обход Суховского и, через несколько дней я уехала в Москву, не зная, что Суховский тоже будет там.
Совещание было очень интересным и бурным. Было много экскурсий и по делу и просто так, а в конце состоялась встреча с руководством Главка и министерства. Сама не знаю, как я решилась выступить на таком «форуме», но когда вышла на трибуну и вдруг увидела Суховского – меня понесло. Уж не помню, что и как я говорила, но когда закончила, увидела злое лицо Суховского, недоумение лица руководства и услышала аплодисменты своих коллег. Как водилось в то время «по всем затронутым» вопросам было принято «соответствующее решение». Мы разъехались, думая, что смогли хоть чего-то добиться, но... как водилось раньше, да и сейчас тоже – всё осталось на бумаге.
В тот свой приезд в Москву как обычно я навестила Анну Дмитриевну, а тётя Оля с дядей Мишей отдыхали где-то под Москвой, и я поехала их проведать. К этому времени все наши трения как-то сгладились и старики даже гордились мной к месту и не к месту, рассказывая всем своим знакомым, что их племянница – главный механик завода. Мне всегда были неприятны подобные разговоры, потому что я прекрасно понимала, что стать настоящим главным механиком очень непросто и мне до этого звания ох как далеко.
Когда я приехала в дом отдыха, тётя Оля и дядя Миша как-то чересчур обрадовались, создавалось впечатление, что мой приезд прервал их очередное тягостное для обоих выяснение отношений. Они были неестественно оживлены, наперебой расспрашивали о моих делах, и дядя Миша шутливо посоветовал выйти замуж за якута, чтобы вывести новый тип морозоустойчивого еврея.
Когда тётя Оля зачем-то вышла из комнаты, он торопливо попросил меня разыскать его третью жену и передать ей, что он очень скучает и, как только вырвется из дома отдыха, они вместе поедут на теплоходе по Волге, билеты уже есть.
Не могу не отвлечься и еще раз не рассказать о дяде Мише. К тому времени, о котором я пишу – ему было уже 75 лет, но выглядел он лет на 15 моложе, несмотря на то, что очень много работал, а во время небезызвестного «дела врачей»[93] несколько месяцев провёл на Лубянке. Он очень любил жизнь, и жизнь платила ему взаимностью, умел жить и брал от жизни всё возможное. Зарабатывал вполне достаточно, чтобы безбедно содержать три семьи и не отказывать себе ни в чём.
Так, во время денежной реформы 1947 года он с досадой (не более) сказал, что забыл обменять «мелочь», лежавшую в письменном столе – где-то 30-40 тысяч рублей (в то время это были огромные деньги), а когда надумал покупать машину, то не стоимость машины была определяющей, а её удобство. Выбрал он тогда «Победу», но так как сам водить машину не умел, платил двум шофёрам, которые работали у него через день.
Я обещала ему выполнить всё, что он просил, хотя и чувствовала себя виноватой перед тётей Олей, но изменить что-либо в их отношениях было не в моих силах. С тяжёлым сердцем и чувством вины я распрощалась с ними, а когда через несколько дней вернулась в Красноярск, меня ждала телеграмма, что дядя Миша скоропостижно скончался.
Завещания он оставить не успел. Тётя Оля оставила себе необходимый минимум, а всё остальное передала дочери дяди Миши, но это не помогло наладить им настоящие родственные отношения, все «несчастненькие», раньше толпившиеся вокруг тёти Оли, куда-то пропали, и она осталась, в сущности, абсолютно одна. Я старалась более или менее регулярно писать ей, по приезде в Москву обязательно заходила, но всё это было, конечно же, недостаточно. Теперь-то я очень хорошо понимаю её трагедию, но тогда – была слишком поглощена своими делами, жила далеко и... всё-таки никак не могла простить прошлое.
А жизнь – по-своему удивительно справедлива, и все ошибки молодости она обязательно вспомнит. Вспомнит к старости, когда человек уже не в состоянии обороняться от ударов судьбы и, в лучшем случае, воспринимает их как плату за прошлые грехи...
Прошёл год, мы с Иваном по-прежнему не разговаривали, за этот год Суховский снял его с бригадирства, вывел из состава партбюро, не представил ни на одну доску почёта, словом делал всё возможное, чтобы его утопить. Иван никак не мог понять причин такой немилости: ведь он не стал работать хуже, а другой причины по его мнению для подобной расправы быть не могло.
До меня доходили слухи, что он начал пить, но обида и гордость, а скорее всего глупость и упрямство не давали мне сделать первый шаг навстречу или по крайней мере выслушать его объяснение. Но как-то раз в своё очередное ночное дежурство по заводу, проходя по цехам, я наткнулась на Ивана и, наконец, состоялся так необходимый нам обоим разговор, продолжавшийся до утра и расставивший по местам наши взаимные недомолвки и претензии.
На первый же заводской вечер мы снова пришли вместе. Суховский, не сдержавшись, процедил со злостью сквозь зубы: «Ты опять за своё!» и отвернулся. Но меня нисколько не тронула его реакция: я снова была счастлива, и мы с Иваном начали строить планы, как и когда уедем из Красноярска.
Иван очень хотел продолжить учёбу и вдруг случайно в областной газете я прочитала, что Свердловский юридический институт объявляет набор студентов. Правда для поступления была необходима рекомендация и характеристика райкома партии, предварительно обсужденная заводским парткомом. Правда между термистом и юристом вряд ли была какая-то связь, правда мне ещё предстояло побороть не совсем понятное упорство Суховского, но всё это были пустяки по сравнению с нашим желанием уехать и быть наконец-то по-настоящему вместе.
Мы решили, что в первую очередь надо получить характеристику. Когда прошло время первых ахов и охов, стало ясно, что это совсем непросто, учитывая, что Суховский был членом заводского партбюро. Помог нам секретарь партбюро, с которым и у меня и у Ивана были хорошие отношения, а тем временем, будучи в одной из командировок в Москве, я обговорила свой возможный перевод на один из заводов нашего Главка в Свердловске и даже получила на него письменное разрешение.
Когда все необходимые для поступления документы были собраны и отправлены в Свердловск, Иван взял отпуск, купил путёвку в дом отдыха, расположенный на окраине Красноярска (вроде нашего Шарташа), обзавёлся необходимыми учебниками и начал готовиться к приёмным экзаменам.
Каждый вечер я ездила к нему, давала задание на следующий день, придирчиво проверяла пройденное. Тогда я довольно прилично (в пределах институтской программы) знала немецкий, а историю и литературу мы осваивали вместе по учебникам. Конечно, Ивану было очень трудно: восемь лет армии давали себя знать, но у него всегда была светлая голова и прекрасная память, а когда я делала ему замечания о неправильной речи, он не только не обижался, а наоборот принимал их с благодарностью.
К тому времени мы уже стали фактически мужем и женой, но решили не афишировать наших отношений, жили раздельно, а свадьбу свою праздновали вдвоём в ресторане, и пришлась она как раз на мой день рождения.
Лиля, с которой мы вместе жили, тоже вышла замуж, мы остались с мамой вдвоём. Состояние её периодически, то улучшалось, то ухудшалось, она сама себя обслуживала, но прежней мамой стать уже не могла.
На работе всё было более или менее благополучно, но неприкрытая неприязнь Суховского проявлялась всё чаще. Правда, занятая своими делами, уже довольно сносно зная свои обязанности, я чувствовала себя на работе довольно уверенно и старалась не обращать внимания на его придирки. Никак я не могла и не хотела понять, что дело вовсе не в моей хорошей или плохой работе, а в его отношении ко мне, желании, во что бы то ни стало сломить меня и сделать своей игрушкой. Глаза мне открыла одна из хорошо знавших Суховского женщин, бывшая его любовница.
Вскоре пришёл долгожданный вызов из Свердловска. Иван тут же уволился с завода, мы договорились, что если он поступит в институт, мы с мамой переедем к нему. Вопрос с моей работой решался переводом, а вот, как и где мы будем жить с больной мамой, и будем ли регистрировать наш брак, почему-то даже и не стоял. Как тогда написал мне отец: «Если бы молодость знала, если бы старость могла!..»[94] После каждого экзамена я получала телеграмму: «Ура! сдал!» и, наконец: «Поступил!».
Наступила моя очередь действовать. А в это время в Красноярск приехал навестить маму Юзек с женой. Суховский, узнав, что ко мне едет гость из-за границы решил, видимо, еще раз попробовать остановить меня. Он устроил Юзеку поистине королевскую встречу, отдал в наше распоряжение заводской катер для прогулок по Енисею и пригласил на роскошный обед.
Встреча с Юзеком благотворно подействовала на маму, но, к сожалению, ненадолго. Юзек пробыл у нас несколько дней и уехал полный твердого намерения как-то помочь маме хотя бы лекарствами, которые надеялся приобрести на западе.
После отъезда Юзека я снова пошла к Суховскому с заявлением на увольнение и переводом в Свердловск. Но он ответил, что не отпустит меня, пока я не сделаю каких-то срочных расчётов и, если я их не сделаю, он будет вынужден привлечь меня к уголовной ответственности.
Много ещё всяких мелких и крупных препятствий ставил Суховский на моём пути. В конце концов, я не выдержала. У меня в отделе работала инженер по оборудованию Надя Рылова. Не долго думая, без всякой инвентаризации мы с ней составили акт передачи всех материальных ценностей, которые числились на мне, в том числе склад неустановленного оборудования, который стоил огромные деньги, купила билеты на поезд и уехала из Красноярска. Уехала без трудовой книжки, без штампа в паспорте о выписке и почти без денег, так как окончательного расчета без оформления документов бухгалтерия сделать не имела права. Предварительно отправила на имя Ивана контейнер с вещами и устроила небольшой прощальный вечер.
Пока я «сражалась» с Суховским Иван начал делать свои первые шаги в своей успешной юридической карьере. Их курс был набран почти сплошь из фронтовиков, и директор института Остапенко решил сделать эксперимент, упразднив деканат и передав все его полномочия старосте курса, которым был назначен Иван. Кстати, здание института по улице Комсомольской – начал строить их курс.
Свердловск
Иван снял небольшую полуподвальную комнатку на ВИЗе[95] по ул. Е.Сазонова за почти символическую плату, но с очень неприятной хозяйкой. Увы, выбирать не приходилось, «стоял октябрь уж на дворе», начинались холода, и где-то надо было приткнуться, тем более с больной мамой на руках.
На заводе меня встретили очень неприветливо и после должности главного механика предложили работу в качестве контрольного мастера с минимальным окладом 800 руб. (это было до реформы 1961 года)
Я согласилась, потому что без трудовой книжки нечего было рассчитывать на работу в каком-то другом месте. С тех пор прошло много лет, четыре раза за это время мне приходилось менять место работы, и каждый раз я увольнялась по собственному желанию «жертвуя» окладом и должностью ради интересной работы. И каждый раз получалось, что вскоре меня снова повышали сначала до прежнего уровня, а затем и выше.
Главное же, я поняла, что работы всегда и везде непочатый край, надо только её любить и работать не ради денег, а ради самой работы. Тогда придут и деньги, и уважение коллег, и, что самое главное – удовлетворение и душевный комфорт. Понимаю, что сейчас подобные рассуждения звучат, по меньшей мере, смешно, но наше поколение в большинстве своём рассуждало именно так.
Прошло месяца три и меня перевели на должность начальника электроучастка, а затем и главного энергетика завода. Но холодок со стороны сослуживцев, так и не растаял, и только примерно через год главный инженер Муромцев Г.А. рассказал, что моему появлению на заводе предшествовала «утка», пущенная Суховским, его прощальный привет... Суть заключалась в том, что я морально разложившийся тип, разбивший семью Ивана, способный на всякие непредвиденные поступки.
Моё счастье, что я не знала всех этих грязных сплетен, вела себя естественно, оставалась самой собой, и постепенно всё стало на свои места. Через некоторое время мне переслали трудовую книжку, и начался новый свердловский период жизни, затянувшийся на долгие годы и продолжающийся до сих пор.
Но Свердловск так и не стал мне родным. То ли потому, что я убедила себя, что это временное пристанище, то ли потому, что с годами я всё больше и больше тосковала о Москве. Понимаю, что это своеобразный снобизм, но ничего не могу с собой поделать.
Как я любила театр! И в начале, после Красноярска, где тогда не было ни одного музыкального театра, я накупила билетов и потащила Ивана на «Лебединое озеро». Но невольно сравнивая этот спектакль с «Лебединым» Большого, где довелось видеть и Уланову, и Лепешинскую, и многих других великих балерин, я разочаровалась, а послушав здесь «Князя Игоря» - и совсем перестала ходить в оперный театр. Музкомедию я просто никогда не любила. Оставался драмтеатр. Наверное, я многого не понимаю, но всё равно сравнить его со старым МХАТом или Малым[96] - ну, хоть убей, не могу.
Итак, мы начали «осваивать» Свердловск. Завод, где я работала, находился на другом конце города, я уезжала рано утром и возвращалась поздно вечером. Иван тоже был очень занят, но всё же приходил домой раньше меня и потому взял на себя заботы о маме, за что я ему благодарна всю жизнь.
Маме становилось всё хуже. Обычно утром перед уходом на работу я кормила её завтраком, а на день оставляла обед, который надо было разогреть. Но когда приходил Иван, она набрасывалась на еду, словно давным-давно ничего не ела. Мы никак не могли понять, в чём дело, и однажды утром, накормив её как обычно, я поцеловала её и сделала вид, что ушла, а сама спряталась и стала наблюдать. Какое-то время она, притаившись, лежала на кровати, потом встала, осмотрелась и, убедившись, что никого нет, как-то вприпрыжку добралась до стола и тут же, торопясь и чуть ли не давясь не разжёванными кусками, буквально за несколько минут всё съела и только тогда спокойно заснула. Наверное, в её больном воображении всё время возникали картины страшной голодной лагерной жизни, и она хотела насытиться впрок.
Мне стало страшно! Но что я могла сделать? Бросить работу и быть постоянно с мамой – было невозможно: моя зарплата была нашим основным доходом. Стипендия Ивана уходила на оплату квартиры и ежемесячные переводы детям в Красноярск. Но что-то надо было делать и мы начали пытаться положить маму в больницу.
К этому времени Юзек прислал какое-то новое бельгийское лекарство, которое будто бы делало чудеса. В Союзе в те годы ничего подобного ещё не выпускали. Я обивала пороги разных гор- и облздравов[97], давала подписку, что беру на себя ответственность за последствия применения нового лекарства, но ничего и нигде пробить не смогла. В конце концов, Ивану удалось договориться о месте в 1-ой Городской больнице, на ул.Большакова.
В это же время маме прислали справку о полной реабилитации, за которой надо было идти теперь уже в Свердловский «серый дом» на ул. Вайнера, 4[98]. Мама, естественно, идти туда не могла, пошла я. Меня принял майор КГБ точно в назначенное время и удивлённо спросил, почему нет самой мамы. Я ответила, что она тяжело больна. Майор как-то поспешно встал, протянул мне руку, довольно искренне выразил сожаление, что «всё так получилось», пожелал маме скорейшего выздоровления и отпустил с миром.
...
Это стихотворение написано в октябре 1956 года, в то время шла кампания массовой реабилитации. Тогда я смотрела на маму и порой задыхалась от слёз: за что и во что они превратили мою гордую красивую и ни в чём неповинную маму.
20-го января 1957 года нам всё-таки удалось положить её в больницу. Я отдала в руки врача лекарство, присланное Юзеком, маму положили на каталку и увезли. Почему-то целую неделю меня к ней не пускали, а когда я пришла, то ужаснулась: на кровати лежала старуха с безумными глазами, с разметавшимися и спутанными седыми волосами, полупарализованная и с пролежнями.
После этого я ежедневно по полдня проводила в больнице (на заводе отнеслись ко мне сочувственно и отпускали без слов). Я её мыла, кормила. Врачи убеждали, что делают всё возможное, а в конце февраля ей стало резко хуже. Она совсем потеряла сознание, кормили её уже только питательными клизмами. Последние три дня я вообще не уходила из больницы, спала рядом на стульях (тогда я ещё не знала, что уже почти 4 месяца, как в положении).
1-го марта к вечеру у мамы начали холодеть ноги, я бросилась к врачам, они забегали, ставили какие-то уколы, массаж сердца, но всё было напрасно. Без десяти пять мама вдруг открыла глаза и прежним ясным маминым взглядом посмотрела на меня, (а меня держали за руки две медсестры), чуть улыбнулась, как-то облегчённо вздохнула и закрыла глаза навсегда.
Два часа я сидела около неё, ничего не чувствуя и не видя вокруг. Потом ко мне подошли две женщины-санитарки и сказали, что я должна помочь им донести маму до катаверной[99]. Я плохо помню тот страшный путь, какие-то узкие крутые лестницы и, самое ужасное, когда прямо с носилок труп просто сбросили на ледяную каменную полку. Я дико закричала, но санитарки схватили меня за руки за руки и чуть не волоком вытащили из морга.
А лекарства, которое было передано Юзеком, ей, оказывается, так и не вводили…
Не помню, как я добралась домой. К этому времени мне дали так называемую квартиру: половину частного дома, только что построенного, холодного и необжитого. Иван сидел у печки, ждал, меня и только тут я разрыдалась.
Хоронили маму 5-го марта на Михайловском кладбище, за гробом шли 4 человека: мы с Иваном и одна из моих работниц с мужем. Иван посадил на могиле две берёзки, сирень и рябину. Деревья эти сейчас совсем большие, но когда умер Иван, Михайловское кладбище было закрыто, я взяла землю с маминой могилы, захоронила в могилу Ивана и поставила им один общий памятник на Сибирском кладбище. Хочу, чтобы, когда придёт мой час, меня сожгли и прах захоронили туда же.
Смерть мамы я переживала очень тяжело, постепенно начиная понимать, что навсегда потеряла единственного настоящего друга, человека, который любил меня безмерно, которому я по свойственному молодости эгоизму не додала многого, не сумела понять и оценить её бескорыстную, святую любовь. К сожалению, это закон жизни и вечная трагедия отцов и детей…
Отец откликнулся на смерть мамы скупыми 75-ю руб. и только недавно, разбирая его стихи, я нашла горькое стихотворение, полное безысходной тоски, написанное им в этот день. На кладбище я ходила часто, долго смотрела на скромную железную пирамидку с небольшой мраморной дощечкой, где были высечены мамины инициалы и даты рождения и смерти. Иногда зимой по пути на кладбище у меня замерзали ноги, но там я как будто отогревалась, на душе становилось спокойнее и легче, словно мама прощала меня и «отпускала» грехи.
Игорь
6-го сентября 1957 года родился Игорь. Роды были очень тяжелыми, щипцовыми. Щипцы[100] накладывали 2 раза, я слышала разговор врачей: «Ребенок вряд ли жив, давайте спасать мать». Но Игорёха заорал так, что не было сомнений, что он не только жив, но и здоров. Но всё же, наверное, какая-то родовая травма была, потому что мне его долго не приносили кормить. Впоследствии развивался он несколько медленнее своих сверстников и его характер и вспыльчивость с годами становились всё тяжелее.
Где-то в середине 1958 года мне дали хорошую, светлую, большую комнату с удобствами на улице, рядом с заводом. Постепенно наша жизнь и быт как-то налаживались. Нам удалось найти очень хорошую няню, ранее работавшую в яслях, очень чистоплотную, в довершение ко всем этим достоинствам жившую в соседнем бараке.
Был июнь 1959 года. Иван сдавал сессию, и на обед я обычно приходила домой, но в этот день меня разыскал на заводе сосед, и, отводя глаза, сказал, чтоб я домой не ходила, Иван потом всё объяснит сам. Работы, как всегда было много, и ни о чём плохом я даже не подумала. А вечером, зайдя за Игорёшкой, как обычно вернулась домой. Ивана дома не было, но всё было, как-то не так. Соседи сказали, что к Ивану кто-то приезжал, они слышали, как он с кем-то ссорился и незадолго до моего прихода ушёл вместе с гостьей.
Иван вернулся часа через два расстроенный, бледный и никак не мог найти себе места. Постепенно успокоившись, он рассказал, что приезжала его жена, устроила скандал, требовала возвращения в Красноярск, угрожала пойти в институт, сказала, что жить нам всё равно не даст и в довершение ко всему, увидев фотографию Игорёхи, прокляла его и назвала выродком.
Я не стала расспрашивать Ивана, как и о чём он с не договорился, понимая, что он и так не в себе. Со временем неприятное впечатление от этого неожиданного визита стёрлось, тем более, что со стороны института Ивану ничего не грозило, так как сразу ещё при поступлении он поставил в известность и партбюро и администрацию, что у него гражданский брак со мной, алименты он отправлял регулярно, а все его попытки уговорить жену, чтобы она не препятствовала его встречам с детьми ни к чему не привели.
Только много лет спустя, когда Игорь получил тяжелейшую черепно-мозговую травму – я вспомнила то давнее проклятие, и еще раз убедилась в том, что за всё в жизни надо платить. Сейчас хотя и знаю немного о законах кармы[101], никак не могу согласиться, почему самая тяжкая доля оплаты этого долга легла на плечи ни в чём неповинного моего сына…
Прошло еще полтора года, и наступил день окончания Иваном института. По распределению он мог бы остаться в Свердловске, где-то в структуре облсофпрофа[102], но Иван мечтал о работе следователем и подписал направление в село Ромоданово, в солнечную (как он её называл) Мордовию.
Я хорошо понимала его желание работать по специальности, но сама ехать в Мордовию категорически отказалась: как раз в это время мы с моим бригадиром Володей Кононовым начали большую работу по капитальному ремонту всех кабельных сетей, подстанций и другого электрооборудования; дел было много, и мне не хотелось бросать их на полпути, а кроме того я была уверена, что Иван скоро вернётся.
О последствиях этого своего в общем-то не очень продуманного шага я не задумывалась. Иван тоже меня особенно не уговаривал, и мы спокойно расстались, договорившись часто писать друг другу и по возможности встречаться. С отъездом Ивана забот и работы по дому прибавилось: надо было и таскать воду, и заботиться о дровах, и т.д. Но то время энергия била во мне ключом, работа захватила целиком, письма от Ивана приходили часто, Игорёшка, благодаря няне рос здоровым, и я не помню, чтобы хоть раз в первые три года сидела не больничном.
Однако, жизнь – есть жизнь: и как-то в один из зимних вьюжных вечеров сильным ветром оборвало высоковольтный провод при входе на подстанцию. Резервного питания не было, завод встал, надо было срочно что-то делать, а у Игорёхи – корь, температура высоченная, уйти от него нельзя ни на минуту. И тогда мы организовали своеобразный «мост» между моим домом и цехом. Один из «монтёриков» (так я их для себя называла) был связным между мной и цеховиками, я писала, по необходимости чертила, что и как надо делать и нам удалось довольно быстро ликвидировать аварию.
Но авария эта подстегнула всех нас ускорить ремонтные работы. Рабочих не хватало, и по письменному разрешению главного инженера через отдел кадров я оформила нескольких своих электриков под вымышленными фамилиями для проведения аккордных работ. Примерно та же ситуация создалась и с материалами, о приобретении которых за наличный расчёт Володя договорился с начальством экспериментальных железнодорожных мастерских. Рассчитывались мы с ними зарплатой, также оформив их в качестве временных рабочих. За зарплатой они обычно не приезжали, или Володя или я, расписываясь при этом их фамилиями. Володя отвозил им деньги «с доставкой на дом».
В это же время по указанию директора завода мы проводили ремонт отопления и в его доме, куда тоже ушло немало дефицитных материалов. Всё шло хорошо, работа двигалась быстро и, когда работа была закончена, мы с Володей получили благодарность в приказе и вскоре забыли о своем «трудовом подвиге».
Никто из нас не подумал, что оформление на работу вымышленных людей, покупка где-то на стороне (без счетов) различных, возможно краденных материалов и т.д. было по сути с юридической точки зрения сплошным нарушением существующих тогда законов. Мы знали, что не взяли себе ни копейки, работа выполнена, все заинтересованные стороны довольны и это было на наш взгляд главным. Но всё оказалось далеко не так просто.
Нашлась одна из служащих отдела Главного механика, которому мы подчинялись, у которой не заладились отношения с начальством. Она, разбирая старые документы, «копая» под гл. механика, наткнулась на наши огрехи и, недолго думая, написала жалобу в ОБХСС[103]. Он есть в несколько модернизированном виде и сейчас, но работа его направлена против «акул бизнеса», а не таких «мелких собак», какими были мы.
Но, так или иначе, нас начали таскать на допросы вначале в милицию, а затем и в прокуратуру. Крайними оказались я и главный механик, ныне покойный. Длилась вся эта история около полугода. За это время Иван приезжал в Свердловск, ознакомился с материалами дела и уверенно успокаивал, что никакого состава преступления в моих действиях нет, что всё закончится благополучно и волноваться нечего.
Но мне вся эта нервотрепка давалась нелегко. Каждый вызов стоил много здоровья и слёз. Правда, и на этот раз встретились хорошие, добрые люди, которые помогли тогда выстоять, и с ними я дружна до сих пор. Да и сама эта история явилась как бы оселком, где выверялось всё настоящее и наносное.
До сих пор удивляюсь свойству человеческой памяти: к тому времени, как начался наш процесс, прошел почти год, когда закончились ремонтные работы на заводе, но я вспомнила абсолютно всё и следователь по моим словам составил бумагу, в которой было указана действительная фамилия рабочего, его «вымышленная» фамилия, какая конкретно работа этим человеком выполнялась, на какую сумму был выписан наряд, и сколько этот человек получил на руки. Следователь вызывал поочередно всех моих монтёриков и все суммы постепенно «открыживались» и отпадали.
Но оставались злосчастные ж/д мастерские, начальство которых будучи коммунистами, боялись заслуженного возмездия за свою кипучую деятельность и ни за что не хотели идти к следователю. Наконец, видя, что их ничем не пронять и, наверное, в душе уже поверив мне, следователь дал слово не возбуждать против них отдельного уголовного дела и просил только подтвердить мои показания и полученные ими суммы. Так отпали последние висевшие на мне несколько сот руб.
Остались неподтвержденными 13 руб., которые я истратила на такси, привозя и отвозя инспектора Энергосбыта для приёмки работ, проведенных на подстанции. Следователь мой, у него была смешная заковыристая фамилия, Кочеврягин А.В. (тоже ныне покойный), пожимая мне руку, говорил, что через полгода я забуду весь этот кошмар и его в том числе... Когда Иван уже работал в Свердловске, Кочеврягин сам рассказал ему эту «смешную» историю.
Не могу не вспомнить с благодарностью главного инженера завода Муромцева Германа Алексеевича, который, несмотря на частное определение, вынесенное в его адрес, пришёл в прокуратуру и сказал, что все работы велись по его прямому указанию и с его ведома и, что он знал «технологию» их проведения.
А вот директор завода – отрёкся от всего и на мои слова о том, что часть дефицитных материалов ушла на ремонт его дома, сказал только: «Надо было хоть акт вовремя составить!». Мягко говоря, непорядочным оказался и один из рабочих, который на собрании, во время следствия, чуя настрой начальства, назвал меня жидовкой, а потом, когда уже всё закончилось, и я работала в другом месте, при встрече на улице встал передо мной на колени и просил прощения...
Следствие закончилось, но поскольку я шла по делу «в паре» с главным механиком, а у него не было всё так гладко, как у меня, суд всё же состоялся, и это было ужасно. Правда, меня оправдали, но «зарубка» от всей этой истории осталась на всю жизнь, тем более, что как раз перед началом суда, когда и так нервы были на пределе, я получила письмо от Ивана с сообщением, что к нему в Мордовию приехала жена с детьми. Я ответила, что никаких прав ни на что у меня нет, а если бы и были, я бы ими не воспользовалась, что он сам должен решать, что и как делать дальше, а пока не надо никаких писем и встреч.
Настроение у меня было таким же, как при втором аресте мамы, руки опустились, и снова пришла мысль – стоит ли дальше жить и бороться. Безучастная и сломленная я сидела у печки, думая, что же делать, как вдруг из комнаты выбежал Игорёшка и бросился ко мне... А вот сейчас мне надо ехать к нему в далекий, чужой Израиль, потому что боюсь, без меня ему не подняться, хотя какая теперь из меня опора?!
После суда я перешла на работу в конструкторский отдел, взяла отпуск и уехала к отцу. От Ивана вестей не было, и я была уверена, что это – конец. Но вдруг в конце апреля получила телеграмму: «Встречай». Встречать я не пошла, и вместо вокзала мы с Игорёшкой ушли в баню: дело было перед самыми майскими праздниками. Когда вернулись – Иван сидел перед дверью с вещами.
Оказывается, всё это время он пытался без необходимой отработки вернуться в Свердловск и, наконец, получил место старшего следователя в областную прокуратуру. Как он решил свои личные дела – никогда не спрашивала, не знаю до сих пор и теперь уж не узнаю никогда.
С этого момента начался новый счастливый этап нашей семейной жизни. Иван быстро продвигался по работе, чуть ли не каждый год получая внеочередное звание, а когда был назначен прокурором-криминалистом области и старшим советником юстиции – принёс мне огромный букет роз и сказал: «Если бы не ты – этого никогда бы не было».
Нет, наверное, ни одной семьи без каких-то своих неурядиц и неприятностей, и у нас бывало всякое, но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что последние 28 лет жизни до смерти Ивана, мы прожили счастливую жизнь в главном, омрачена она была только трагедией с Игорем, которая случилась в 1977 году. Но это уже другая история.
...
Воспоминания Лернер Жанны Анатольевны
Ко мне пришел Алексей Бахов и попросил рассказать о его бабушке Марии Яковлевне Зунделович.
Познакомились мы в конце 60-х, когда мой муж Лернер Давид Абрамович пришел работать в КБ, расположенном на территории завода Пневмостроймашина. Они работали в одном конструкторском отделе: по специальности М.Я. бала инженер-энергетик, а Д.А. – инженер-механик. Эта разница в специализации приводила к спорам во время обсуждения каких-то вопросов, каждый доказывал свою правоту в решении сложных проблем. М.Я. говорила: «Я энергетик и понимаю больше», а Д.А. считал, что он тоже разбирается в этих вопросах. А все потому, что они в азарте молодости (им было по 30-40 лет) работали над проектами, сидели до полуночи на работе. И это при том, что у М.Я. была семья – муж Иван Васильевич, зам. прокурора и сын – школьник Игорь, ученик 6-7 класса, которых она обожала. Т.ч. её хватало на всё. Её энергии можно было позавидовать. Она никогда не отказывалась от командировок. Т.е., как сейчас говорят, М.Я. – это 2 в 1, прекрасный работник и любящая, заботливая мать и жена. А ещё она была чудесная хозяйка. В те годы все делали сами – соленья, варенья, торты. И стол был полон яств – вот еще одно качество Марины (так мы её называли) – гостеприимство. Т.е., несмотря на бурные производственные споры, мы дружили все эти долгие годы до ухода из жизни М.Я. в 1997г.
Несмотря на трудное детство и юность (репрессия родителей), нелегкую жизнь, Марина всегда была доброжелательна, М.Я. никогда посторонним не показывала своего настроения, а сама сравнивала себя с Ванькой-встанькой: после очередного удара судьбы она снова поднималась и принималась за дело. Так было после тяжелой травмы у Игоря, после смерти Ивана Васильевича. Единственное, что можно отметить – это её, какая-то смущенная, иногда даже робкая улыбка. Что это? Не знаю…
Когда ей пришлось уйти с конструкторской работы (в те годы в 55 выходили на пенсию и работать по специальности, имея высшее образование, нельзя было) чем только она не занималась: работала в ОТК, в военной приемке, медрегистратором в поликлинике УПИ. Она так привела в порядок документы врачебного участка, как этого не делала ни одна дипломированная медсестра. Они очень подружились – М.Я. и врач Н.Осипова, у них оказались одинаковые интересы, художественные вкусы. И до чего интересны жизненные причуды: муж Н.Осиповой Ф.Каримов, судмедэксперт, работал с Иваном Васильевичем, а в последние дни жизни М.Я. оказался с ней в одной больнице, помогал в приобретении лекарств (в 90-е годы это было очень трудно); перевел М.Я. (она была уже без сознания) к себе в палату и М.Я. умерла фактически у него и у меня на руках.
Итак, жизнь Марии Яковлевны. К концу жизни она, наконец, занялась тем, что ей было близко – литературным наследием своего отца. Она скрупулезно вычитывала строчки стихов, восстанавливала их. Сначала стихи напечатали в журнале «Урал», а потом она издала отдельную книжку стихов Я.О.Зунделовича. Сколько нужно было энергии и настойчивости, чтобы это сделать!
Для нее, конечно, было трагедией, что не сложилась жизнь её сына и они расстались с женой. Но она обожала внука Алешу – он жил с ней на даче и она помогала ему писать сочинения (гены).
К чести её невестки Тани следует сказать, что она (и её подруга) не оставляла М.Я. до последней минуты, ухаживали за ней.
Представляю себе её счастье, если бы она увидела Алексея взрослым – её любимый внук стал копией её любимого сына
Дело в том что там целый больничный комплекс и все здания соединены подземными туннелями. Дак вот – морг этой больнички, к которому закрыт доступ из здания самой больницы, действует – а подход к нему через туннель со стороны соседнего здания – отделения кардиологии – они его и используют.